Кристофер Мур
Вампиры. A Love Story

История любви — 2

OCR: Призрак; Spellcheck: tatjana-yurkina
Кристофер Мур «Вампиры. A Love Story»: Фантом-Пресс, Москва, 2008
Оригинальное название: Christopher Moore «You Suck: A Love Story» 2007
ISBN 978-5-86471-429-4
Перевод: С. Соколова

Аннотация

Томми всего девятнадцать лет, он недавно перебрался из американской глубинки в эксцентричный Сан-Франциско, и он упивается свободой, не ведая, что совсем скоро все изменится. В том числе и он сам — солнечный свет станет ему ненавистен, человеческая еда омерзительна, а голод будет столь острым, что захочется съесть даже уличного кота... Ничего удивительного, ведь Томми станет вампиром — любимая девушка обратит его в нечисть. Но Томми не желает быть нечистью: пусть он и превратился в вампира, сосать людскую кровь ему не по нутру. Джоди, любовь всей его жизни, не столь щепетильна, но деваться ей некуда, если она не хочет расставаться с Томми. И все было бы замечательно, если бы на парочку влюбленных вампиров не открыли охоту — бывшие друзья Томми жаждут расправиться с нежитью, а древний и могущественный вампир намерен поставить выскочку на место.
Новый роман Кристофера Мура — очередной праздник для всех любителей хорошего юмора, буйной фантазии и до икоты смешных персонажей. Лучший писатель-юморист нашего времени приглашает вас от души повеселиться, погрузившись в буффонаду из брусничной крови, сладостной сентиментальности, неполиткорректных шуток и обаятельных фриков. Истеричный хохот гарантирован буквально над каждой страницей.

Кристофер Мур
Вампиры. A Love Story

Моим читателям, с почтением.

Один
Не бери в голову. Покойников вокруг немерено

— Стерва, ты убила меня! Соска проклятая!
Томми впервые проснулся вампиром. Лет ему, худощавому, было девятнадцать, и жизнь вечно то восхищала его, то повергала в крайнее замешательство.
— Зато теперь мы вместе.
Это Джоди — бледная, красивая, длинные пряди рыжих волос свисают на лицо, от задорного носика когда-то разбегались ныне исчезнувшие веснушки, накрашенные губы усмехаются. Она и сама-то всего только пару месяцев как сопричислилась к бессмертным и еще не научилась вести себя, как подобает приличному мертвецу.
— То-то ты провела ночь с ним.
Томми тычет пальцем в угол комнаты-мансарды, где стоит бронзовая статуя мужчины в лохмотьях. Металл облегает тело древнего вампира, который в свое время обратил Джоди. Рядом еще одна скульптура, в которой легко узнать саму Джоди.

Когда оба кровососа погрузились с рассветом в мертвый сон, Томми отволок их на первый этаж к скульпторам в мастерскую, и те быстренько отлили формы. Уж теперь-то будет время хорошенько подумать, что делать, да и Джоди не сбежит со старикашкой, рассудил Томми. Только вот дырочки в ушах бронзовой Джоди (чтобы лучше слышала Томми) сверлить не стоило. Как раз накануне старый хрен научил ее превращаться в туман, и через отверстия она легко просочилась в комнату. И вот вам пожалуйста: парочка влюбленных мертвецов, да еще и оголодавших.
— Мне надо было узнать побольше о себе самой, Томми. А кроме него обратиться не к кому.
— Ты бы хоть спросила меня, прежде чем браться за дело. Нельзя же убивать без спроса. Эгоизм какой.

Томми прибыл из Индианы, его провинциальная мама привила-таки сыну хорошие манеры и научила прислушиваться к мнению других.
— А ты занимался со мной сексом, когда я была в отключке, — парирует Джоди.
— Это совсем другое. Я сделал доброе дело, типа кинул монетку в счетчик на стоянке за совершенно постороннего человека. Тот, кто оставил машину у этого счетчика, будет тебе признателен, даже если и не поблагодарит лично.
— Посмотрела бы я, что бы ты сам запел, очнувшись весь липкий в этом прикиде девицы из группы поддержки любимой команды. Сам сообрази, ведь когда я в отрубе, формально я мертва. Какая тут может быть благодарность?
— Э-э-э... но ведь ты даже не человек. Ты просто гадкий мертвяк.
Сказал — и пожалел. Слово — не воробей. Томми сразу же становится стыдно. Ну да, Джоди — покойница, но никакая она не гадкая. Более того, он, похоже, врезался в нее по уши. Правда, трахать труп, так нелепо наряженный, как-то стыдновато. Впрочем, в родных местах на Среднем Западе люди таких тем избегают. Ну разве что собака выроет яму у какого-нибудь бедолаги на заднем дворе, и явится полиция, и натаскает из ямы кучу трупов — настоящую групповуху. Вот тогда есть о чем почесать языком.
Джоди притворно хлюпает носом, довольная, что Томми растерял запал.
— Добро пожаловать в клуб гадких мертвяков, мистер Флад.
— Кровопийца, — бурчит Томми.
— Все у меня высосала.
А ей хоть бы хны.
— Ты сам мне разрешил.
— Из вежливости. — Томми с показным равнодушием встает с кровати.
— Ты сам мне разрешил, а все из-за секса.
— Вот уж нет. Все произошло из-за того, что ты не могла без меня.
Враки. Секс был всему голова.
— Да, — мурлычет Джоди.
— Я и сейчас не могу без тебя. — И она протягивает к нему руки. — Вот честное слово.
Влюбленные нежно обнимаются. Томми кажется Джоди таким трогательным. И порывистым. Словно все его чувства постоянно на взводе.
— Ладно. Все из-за секса.
«Отлично, — думает Джоди, — он опять в моей власти».
— И каково тебе сейчас?
— Вот поем и скажу.
Томми отрывается от девушки, ураганом несется на кухню, распахивает холодильник, вытаскивает из морозилки буррито, закидывает в микроволновку и нажимает кнопку, все на одном дыхании.
— Вряд ли ты станешь это есть, — предостерегает Джоди.
— Ты что! Классно пахнет! Прелесть! Да тут каждый боб, каждый кусочек свинины благоухает по-своему!
Томми употребляет слова вроде «благоухает», поелику собирается стать писателем. Он и в Сан-Франциско-то пожаловал поднакопить жизненных наблюдений, а потом зафиксировать все на бумаге. Ну и еще обрести подружку.
— Брось ты свой гамбургер и иди сюда, — зовет Джоди.
— А то тебе будет плохо.
— Пальчики оближешь, — усмехается Томми, чавкая.
На кухню Джоди приводит чувство вины. Блевотину со стены и с дверцы холодильника они отскребают вместе.
— Есть хочу.
— Каждый боб брал приступом врата пищевода, дабы спастись бегством, — изрекает Томми дрожащим голосом.
— Учись на своих ошибках. — Джоди треплет Томми по голове.
— Как себя чувствуешь?
— Не в еде дело.
— Господи ты боже мой! Я голоден. У меня в желудке просто вакуум какой-то. Почему ты меня не предупредила?
Она прекрасно знает, что с ним сейчас творится. Ей самой в свое время пришлось еще хуже. Так что опыт имеется.
— Давай-ка, милый, внесем кое-какие уточнения. И кое-что организуем.
— И что мне теперь делать? Что ты задумала?
— Я кормилась главным образом тобой, помнишь?
— Да, уж ты-то меня грохнула преднамеренно. Все рассчитала. Раз — и трахнула меня.
— А ты меня нет? Оба мы трахнутые. Как Ромео и Джульетта. Прямо продолжение классической пьесы. Сплошная литература.
— Какая радость. Так вот что ты взяла за образец, когда убивала меня. Никогда бы не догадался.
— Я же превратила тебя в супермена. Спасибо на добром слове.
— То-то у меня новые кроссовки все в блевотине.
— Зато теперь ты видишь в темноте. Хочешь попробовать? Могу раздеться. А ты полюбуешься на меня обнаженную в полном мраке. Тебе понравится.
— Джоди, я подыхаю с голоду.
Джоди не верит своим ушам. Не поддаться такому искушению — что за монстра породила она на свет?
— Не расстраивайся, сейчас заморишь червячка. Или клопика.
— Клопика?! Вонючего клопа?! Не употребляю.
— Я же сказала, нам надо кое-что организовать.

С тех пор как Томми прикатил из своего родного ублюдочного городишки в штате Индиана, он уже успел кое-что организовать. Подружку вот себе надыбал — тоненькую, сексуальненькую, умненькую, — а она выпила из него всю кровь и выказала дивную способность отрубаться с рассветом. Она небось и выбрала-то его только потому, что он работал в ночную смену и целый день был в его распоряжении. Сама ведь как-то проговорилась. И вот теперь он вампир — с этой стороны бояться уже нечего. Зато появилась масса других опасностей — и о многих из них он даже не подозревает. Средний возраст вампира — четыреста лет, этакий видавший виды изысканный эстет-извращенец, которому чуждо все человеческое. А девятнадцатилетний кровосос тащит за собой во тьму всю свою подростковую неопытность.

— Какой я бледный. — Томми в ванной глядит на себя в зеркало.
Оказывается, вампиры отражаются в зеркалах, и плевать хотели на распятия и чеснок.
(Это показали опыты, которые Томми ставил над Джоди, пока она спала. К различным секс-нарядам и гелям вампиры тоже отнеслись спокойно.)
— И вовсе не такой белый, как снег в Индиане. Я бледный, как ты.
— Угу, — мурлычет Джоди.
— Мне казалось, бледность тебе по душе.
— Тебе-то она к лицу. А у меня вид болезненный.
— Смотри, смотри.
Джоди в облегающих черных джинсах и топике стоит в дверях ванной, привалившись к косяку, и с трудом сдерживает смех. Волосы у нее подвязаны и хвостом ниспадают на спину. Интересно, бывают рыжие кометы?
— Что-то еще изменилось, — заключает Томми.
— Бледность — это не все.
— Угу, — усмехается Джоди.
— У меня чистая кожа! Ни прыщика не осталось!
— Динь, динь, динь, — подтверждает Джоди.
— Если бы я знал, что прыщи исчезнут, я бы тебя давно попросил обратить меня.
— Давным-давно... Ты лучше обувку сними.
— Зачем это...
— Снимай давай.
Томми присаживается на край ванны, снимает кроссовки, стаскивает носки.
— И что?
— Посмотри на пальцы ног.
— Однако. Они прямые. Маленький палец совсем не изогнут. Будто я никогда не носил ботинок.
— Правильно.
Джоди вспоминает, как сама наткнулась на характерные для вампиров признаки и какой восторг пополам с ужасом ее тогда охватил. Сейчас ей кажется, что сбросить два кило всегда было ее горячим желанием, — пусть теперь эти килограммы пребывают в вечности.
Томми задирает штанину и внимательно осматривает лодыжку.
— Шрам от топора исчез.
— И это навечно, — добавляет Джоди.
— Твое тело всегда будет идеальным, вот как сейчас. У меня даже утолщение от перелома пропало.
— Мое тело всегда будет таким?
— Да.
— Как сейчас?
— Насколько мне известно.
— А как же занятия в спортзале? Я собирался стать качком. Обзавестись железным прессом и нарастить мышцы.
— Ничего ты не собирался.
— Нет, собирался. Я мечтал быть культуристом. Ходячей горой мяса.
— Не ври. Ты мечтал стать писателем. Дистрофичным хиляком, который только и может, что клаву топтать. И то когда нет сквозняка, а то сдует. Сейчас ты в отличной форме. Работа в универсаме пошла тебе на пользу. Еще увидишь, как здорово ты теперь бегаешь.
— Ты правда считаешь, что я в отличной форме?
— Я же сказала.
Томми выпячивает грудь перед зеркалом. Никакой игры мускулов под фланелевой рубашкой. Томми расстегивает рубашку и заходит на вторую попытку. Разница оказывается невелика.
Томми пожимает плечами.
— А как насчет писательства? Мозг у меня тоже всегда будет, как сейчас? То есть со временем я не поумнею? Хоть чуть-чуть?
— Нет. Но это не потому, что ты вампир, а потому, что мужик.
— Ехидна.
— Я так считаю, вот и все.

Джоди надевает красную кожаную куртку, хотя теперь ей плевать на холодный туман, который натягивало из Бухты, не то, что когда-то. Просто она очень нравится сама себе в куртке, черных джинсах и черной кружевной блузе (ее она прямо из-под носа выхватила у какой-то загребущей дурынды на распродаже в магазине Нордстрома).

— Идем, Томми, надо найти тебе что-нибудь проглотить, пока не поздно.
— Сейчас. Быстренько закончу одно дельце и иду. Подожди минутку.
На этот раз Томми закрывает за собой дверь ванной.
До Джоди доносится звук расстегиваемой на джинсах молнии и какой-то всхрап. Дверь распахивается, и на пороге в два прыжка возникает Томми со спущенными штанами.
— Ты только посмотри. Что же это такое? Глянь только! — голосит Томми, указывая на свой член.
— Я теперь прямо какой-то радиоактивный урод-мутант!
Джоди крепко и нежно берет его за руки и заглядывает в глаза.
— Успокойся. Это всего лишь крайняя плоть.
— Нет у меня никакой крайней плоти. Я обрезан.
— Теперь есть. Видимо, при обращении она опять наросла. Точно так же, как выпрямились пальцы и исчезли шрамы.
— Ведь это уродство какое-то!
— Ничего подобного. Все прекрасно.
— Хочешь потрогать?
— Спасибо. Попозже.
— Прости. Я совсем обалдел. И я еще не закончил.
— Ничего. Все в порядке. Заканчивай, я подожду.
— А как насчет приласкать по-быстрому?
— Если я тебя ублажу, мы наконец уберемся отсюда?
— Наверное, нет.
— Тогда брысь в ванную. — Джоди поворачивает Томми спиной к себе и слегка шлепает.
Два прыжка — и новообретенная крайняя плоть исчезает за дверью ванной. От стука двери Джоди вздрагивает. Надолго ли хватит Томми неудержимой похоти в его новом обличье, ее интересует мало. Джоди нужен товарищ, который понимал бы ее, разделял ее чувства и смотрел на мир глазами вампира. Если бы Томми навечно остался девятнадцатилетним несмышленышем, она, может, и взаправду убила бы его.

Два
Последний пук

— Закончил?
— Да.
— Больше не будешь?
— Нет.
— Точно?
— Не буду. Сохранить бы это дело на память.
— Давай спускай воду и идем уже.

Три
Я бедный, а мой кот такой большой

Влюбленные вампиры шагают по Третьей улице по направлению к Маркет-стрит. Томми идет немного впереди, и Джоди удобно наблюдать за ним. Интересно, как он отнесется к своим новым чувствам? Пусть осмотрится хорошенько, познает самого себя. А если что, подскажем. Она сама прошла через все это каких-то пару месяцев назад, и никакого поводыря у нее не было.
— Я чувствую тепло, исходящее от уличных фонарей. — Задранная голова Томми так и вертится. — Все окна разноцветные, двух одинаковых не найти.
— Выбери что-нибудь одно, Томми. Не хватайся за все сразу. А то впечатлений слишком много.
Джоди ждет не дождется, когда он выскажется насчет ауры, излучаемой каждым человеком. Не о тепле, ясное дело, а о жизненной силе. Пока прохожие сплошь светятся красным и розовым — здоровенькие такие. Только Джоди выискивает совсем другие цвета.
— Что это за шум, будто вода журчит? — интересуется Томми.
— Это канализация под землей. Подожди немного — и шум стихнет. То есть останется, но уже не будет таким назойливым. Ты просто перестанешь его замечать.
— У меня в голове словно тысяча людей говорит одновременно. — Томми переводит взгляд на прохожих.
— Прибавь телевидение и радио. Сосредоточься на чем-нибудь одном, а на все остальное постарайся не обращать внимания.
Томми останавливается и смотрит на окно пятого этажа:
— Там у какого-то мужика на полном ходу секс по телефону.
— Ну уж этого-то ты никогда не упустишь. Джоди сосредотачивается и прислушивается.
И правда, мужик тяжко сопит и дает четкие указания по телефону какой-то грязной девке, какие именно части тела следует умащать острым соусом. Видов соусов несколько. Джоди пробует расслышать голос собеседницы, но он слишком слабый — не иначе, тип сидит в наушниках.
— Ну и козел, — замечает Томми.
— Тсс. Закрой глаза и слушай. Забудь про соусника. Не смотри.
Томми зажмуривается и застывает посреди тротуара.
— Ну и что?
Привалившись к столбу со знаком, запрещающим стоянку, Джоди ухмыляется.
— Что находится справа от тебя?
— А я откуда знаю? Я вверх смотрел.
— Я видела. Сконцентрируйся. Вот твоя правая рука. Что такое в двух футах от нее?
— Вот чушь-то.
— Ты прислушайся. Какая форма у звука, идущего справа?
— Ладно. — Томми напряженно морщится.
Небольшая группа юношей и девушек, все в черном и с одинаковыми модными прическами (скорее всего, студенты Академии художеств, у здания которой остановилась наша парочка), мимоходом замечают Томми.
— Я слышу коробку. Какой-то прямоугольник, — высказывается Томми.
— Во обдолбался, — отмечает один из студентов; пол, судя по голосу, мужской.
— Помню мой первый трип, — говорит другой голос, похоже, женский. — Я очутилась в мужском туалете в «Митероне» в полной уверенности, что нахожусь на инсталляции Марселя Дюшана.
Выждав, пока студенты пройдут мимо, Джоди возобновляет допрос:
— Квадратный, монолитный, пустой внутри, какой именно?
Приподнявшись на носках, Джоди слегка покачивается. Все лучше, чем тратиться на новые туфли.
— Пустой, — набычившись, изрекает юный вампир. — Это же газетный автомат.
Открыв глаза, Томми смотрит на автомат для продажи газет, потом на Джоди, и на лице у него расцветает улыбка, словно у маленького ребенка, впервые попробовавшего шоколад.
Джоди бросается ему в объятия и нежно целует.
— Мне еще столько всего тебе надо показать.
— Ты что, сказать не могла? — бурчит Томми.
— А как? Разве слова в состоянии передать то, что ты сейчас слышишь и видишь?
Томми принюхивается, словно пытаясь распознать букет вина.
— Нет, я не могу это выразить словами.
— Теперь понимаешь, почему я хотела разделить эти чувства с тобой?
Томми кивает в ответ, но как-то безрадостно.
— С этой стороны все отлично. Но вот с другой стороны...
— С какой еще другой стороны?
— С той, где мертвечина и высасывание крови. Есть хочу.
— Не хнычь, Томми. Нытики такие зануды.
— Я голоден, — настаивает Томми.
Она знает, каково ему сейчас, она и сама не прочь подкрепиться, только как раздобыть пропитание? Доселе она употребляла в пищу Томми теперь пришла пора им обоим отправиться на поиски хлеба насущного (фигурально выражаясь). Занятие малопочтенное, уж она-то в курсе.
— Пошевеливайся, что-нибудь придумаем. Не дуйся. Идем, поглядим на народ на Маркет-стрит. Тебе понравится.
Джоди берет Томми за руку и тащит к главной улице города, где, заполняя мостовые и тротуары, текут туда-сюда потоки туристов, торговцев и психов всех мастей.
Ни дать ни взять реки с притоками.
Реки крови.
— От каждого воняет мочой и грязными ногами, — констатирует Томми, остановившись рядом с аптекой «Уолгринс».
Ранний вечер, привычный вал туристов катится по улицам, словно орда кочевников, снедаемая двумя желаниями — выпить и закусить. Шлюхи, попрошайки, карманники и прочие человеческие отбросы заняли свои места — и оценивают содержимое карманов проплывающей мимо толпы.
Люди из толпы тоже не зевают — держатся за кошельки, за мобильники, стараются не пялиться по сторонам, шагают быстро и целеустремленно.
— Ноги и моча, — повторяет Томми.
— Привыкай.
— Есть на этой улице хоть одни чистые трусы? — вопит Томми.
— Ну и засранцы вы все!
— Успокойся. Люди смотрят. Еще примут тебя за психа.
— А мне-то что за разница?
Джоди смотрит вдаль — она видит за три квартала. Парочка-другая бродяг со злыми слезящимися глазами пристает к прохожим то тут, то там. Подонки, сразу видно. Джоди кивает: вот и добыча. Потом поправляет Томми воротник и дергает за ухо.
— Разница в том, что ты уже неживой, и нечего привлекать к себе внимание.
— Поэтому-то ты и напялила этот изысканнейший наряд?
— Ты же сказал, он тебе нравится.
В этих шмотках Джоди и всегда-то пользовалась успехом, а уж заделавшись вампиром, и подавно. Только внимание публики ей казалось всего лишь знаком доверия, и она не считала свой любимый прикид приманкой. Вот ведь хищница, а? А может, это властолюбие?
— Он мне нравится. Только каждый проходящий мимо мужик запускает глаза тебе в декольте. Я слышу, как у них сердца колотятся. А уж джинсы... Ты, наверное, превращалась в туман, чтобы в них влезть. Ведь так?
Кто-то трогает Томми за плечо. Молодой человек в белой рубашке с короткими рукавами и черном галстуке сует ему под нос брошюру. На обложке большие зеленые буквы: «АЛЛИЛУЙЯ!»
— Ты такой расстроенный, брат. Это тебе поможет.
Джоди прикрывает рот рукой и отворачивается, чтобы скрыть неудержимый смех.
— Чего? — подпрыгивает Томми и поворачивается к молодому человеку.
— Чего-чего-чего? Не видишь, я разговариваю со своей девушкой? Вот с ней. — Томми тычет пальцем в то место, где только что находилась спина Джоди.
— Покажи ему, Джоди, что мы тут с тобой обсуждали.
Джоди мотает головой и делает несколько шагов в сторону. Плечи у нее трясутся от смеха.
— Это послание, — настаивает молодой человек — Оно принесет тебе утешение и радость.
— Я бы тебе сейчас показал и то и другое. Жалко, она удаляется и уносит утешение и радость с собой.
— Но брошюра несет духовное ликование....
— Несет, несет. Только чтоб ты знал, — Томми прикрывает рукой рот и нос, словно собирается чихнуть.
— Я бы охотно обсудил с тобой эту тему, но сейчас двигай домой и подмойся! Ты воняешь как ходячая помойка!
И Томми направляется следом за Джоди. Молодой человек, весь красный, теребит брошюру.
— Не смешно, — ворчит Томми.
Джоди изо всех сил сдерживает смех, но он все равно прорывается фырканьем.
— Нет, смешно.
— Они видят, что мы прокляты? А сама-то ты это сознаешь? Ведь мы прокляты, правда?
— Понятия не имею.
Джоди и вправду никогда об этом не задумывалась, о...
— Разве старикашка обошел эту тему стороной в своем курсе для продвинутых вампиров?
— Я забыла его спросить.
— Чудненько, — произносит Томми с нескрываемым сарказмом.
— Такая мелочь. А еще о чем ты забыла его спросить?
— Мне казалось, время терпит. Я ведь не знала, что мужчина, которого я люблю, соорудит из нас бронзовые отливки в первую же ночь.
— Ну да... в общем... ладно. Извини.
— И где тут правда? — спрашивает Джоди.
— Ты же убила меня, — подсказывает Томми.
— Опять начинается?
— Ребятки, угостите долларом, — раздается голос откуда-то снизу.

У гранитной стены уже закрытого банка сидит бродяга, под слоем грязи не разобрать ни возраста, ни расы. На коленях у него громадный пушистый кот. Перед нищим миска для милостыни и кусок картона, на котором нацарапано: «Я БЕДНЫЙ, А МОЙ КОТ ТАКОЙ БОЛЬШОЙ».
Томми, для которого все в городе теперь в новинку (в том числе и зрелища вроде этого), останавливается и роется в карманах.
— Смотри, какой огромный кот.
— А жрет-то сколько! Вот и сижу с протянутой рукой, иначе мне его не прокормить.
Джоди пихает Томми локтем: мол, не обращай внимания, идем дальше. Ей, конечно, по душе, что ее парень такой красивый, но иногда он просто выводит ее из себя. Особенно когда она тщетно старается обучить его премудростям ночной жизни.
— Сплошной мех, а? — осведомляется Томми.
— Господин хороший, этот кот весит тридцать пять фунтов.
Томми уважительно присвистывает и вручает нищему доллар.
— Потрогать можно?
— Конечно. Ему плевать.
Томми садится на корточки и тычет в кота пальцем, затем поднимает глаза на Джоди:
— Большой кот.
Джоди улыбается:
— Здоровенный. Пошли.
— Потрогай его.
— Спасибо, не хочется.
— А почему бы вам не отдать его в приют или... не знаю... в общество охраны животных? — спрашивает Томми у котовладельца.
— А на что я тогда буду жить?
— Смените табличку на «Я БЕДНЫЙ, И У МЕНЯ ТЕПЕРЬ НЕТ БОЛЬШОГО КОТА». Лично я бы проникся.
— Вы — не показатель, — холодно отвечает попрошайка.
— Послушайте, — Томми поднимается с корточек и опять роется в карманах, — я покупаю кота. Даю вам... э-э... сорок до...
Нищий качает головой.
— Шестьдесят?
Нищий энергично мотает головой.
Томми вытаскивает из кармана небольшую пачку банкнот.
— Сто...
— Нет.
— Тридцать два...
— Нет.
— И тридцать семь центов.
— Нет.
— И еще скрепка.
— Нет.
— Это выгодное предложение, — настаивает Томми.
— Почти четыре бакса за фунт.
— Ну и подавитесь на здоровье. Мне совсем не жалко ни вас, ни вашего кота.
— Доллар не верну.
— Ну и фиг с вами.
Томми берет Джоди под руку, и они шагают дальше.
— Чего ты так торговался? Не хватало нам еще зверушек на нашем чердаке.
— Ага. А как насчет пропитания?
— Ну и шуточки у тебя.
— Хотя бы временно. Племя масаев из Кении регулярно пьет кровь у своих коров без видимого ущерба для скотины.
— Стоит нам завести корову, как хозяин нас выставит на улицу.
— То-то и оно.
— Что оно?
— Выставит, это точно.
Томми разворачивает Джоди на сто восемьдесят градусов, и они опять подходят к нищему с котом.
— Беру животное напрокат, — говорит Томми.
— Вы можете устроить себе перерывчик, а кот погостит у моей тетушки. Она инвалид и не может явиться лично.
— Нет.
— На одну ночь. Сто тридцать два доллара и тридцать семь центов.
Хозяин кота поднимает одну бровь. Корка грязи на лбу идет трещинами.
— Сто пятьдесят.
— Вы же знаете, у меня нет такой суммы.
— Тогда пусть рыжая покажет сиськи. Томми переводит взгляд на Джоди, потом на кота, потом опять на Джоди.
— Нет, — сухо произносит Джоди.
— Нет, — изображает обиду Томми.
— Как у вас только язык повернулся предложить такое?
— Одну сиську, — сбавляет цену нищий.
Томми смотрит на Джоди. В ее зеленых глазах читается: «Я тебе такое устрою, что бригады хирургов не хватит проковырять тебе заново задний проход».
— Ни за что, — говорит Томми. — Сиськи рыжей не в теме. — Глаза у него так и бегают: Джоди — нищий; нищий — Джоди.
Попрошайка пожимает плечами:
— Мне нужен залог. Типа водительские права...
— Конечно, — перебивает его Томми.
— ...и кредитная карта?
— Нет. — Джоди наглухо застегивает молнию на своей куртке.
— Да уж ладно вам, — грустит бродяга.
— И так все счастье мимо. Как всегда.
— Я покажу кота тетушке и завтра верну его вам, примерно в это же время.
— По рукам, — соглашается нищий. — Его Четом кличут.
— Ты первая, — говорит Томми.

Они вернулись в свою мансарду. Посреди комнаты на тюфяке возлежит Чет, помесь перса, швабры и, наверное, антилопы-гну. Томми про себя твердо решил не терять самообладания ни при каких обстоятельствах, хотя предвкушение крови уже взвинтило его так, что он готов по стенкам бегать. А почему бы и нет — только смутный страх упасть и останавливает. Нет, не только, — он ведь не салага какой (не то что пару месяцев назад, когда он появился в Сан-Франциско), чтобы принимать все близко к сердцу и позориться перед своей девушкой. Ни за что. Главное не выеживаться и держать себя в руках.

— Нет, ты первый, — сопротивляется Джоди. — Ведь ты еще ничего не ел.
— А ты отдала старому вампиру часть своей крови. Тебе надо поесть.
Хоть она и правда отдала вампиру часть своей крови (после того, что Томми и его кореша учинили с его яхтой и еще кое с чем, вампиру явно следовало подкрепиться), но про себя Томми надеется, что она опять откажется.
— Нет, только после вас, монсеньор, — произносит Джоди с деланным французским акцентом. — Я настаиваю.
— Ну уж если мадемуазель настаивает... Томми изготавливается и кидается на кота.
С чего начинать, он понятия не имеет, но перед глазами у него здоровая красная аура животного, а в ушах — стук кошачьего сердца. Этот стук отдается в голове лопающимся звуком, словно кто-то давит пузырьки на упаковочном пластике. Звук этот усиливается, начинает зудеть нёбо. Что-то с силой впивается в нижнюю губу. Томми отрывается от кота и улыбается Джоди. Та визжит и отскакивает в сторону.
— Пфомафка, — шамкает Томми.
— Вижу, — отвечает Джоди.
— А фто ты так пефепуфалась?
— От неожиданности. — Джоди старательно отводит глаза, будто перед ней пламя сварки или полное солнечное затмение, на которые нельзя смотреть без темных очков.
Собравшись с духом, она понукает Томми:
— Давай, давай. Осторожненько. Не перестарайся.
— Ффяс, — скалит зубы Томми. Джоди поспешно отворачивается.
Томми заключает кота в объятия (вид у животного куда более равнодушный, чем у обоих вампиров) и кусает.
— Ферт фофери! — Томми поднимается с колен и пытается счистить с языка кошачью шерсть. — Гафость какая!
— Стой смирно! — Джоди обирает у Томми с лица прилипшие волоски, приносит из кухни стакан воды и бумажное полотенце и вытирает Томми язык.
— Прополоскай рот. Только не глотай. А то стошнит.
— Пфоглофиф тут фто-нибуфь! Не отплеваться!
Выгребая у Томми изо рта остатки шерсти, Джоди цепляется пальцем за правый клык.
— Ой! — Она резко отдергивает руку и сует палец в рот.
— О господи! — Томми хватает Джодин палец и сует в рот себе.
Глаза у него закатываются, из груди исторгается стон.
— Не надо, — выстанывает Джоди, вцепляется зубами в руку Томми и припадает к любимому, как рыба-прилипала к акуле.
Томми рычит, поворачивает Джоди к себе задом и бросает лицом на тюфяк. Не отрываясь от его руки, девушка сдвигает волосы в сторону, и Томми вонзает зубы ей в шею. Во рту у Джоди булькает кровь, в которой вязнут восторженные крики. Чет шипит и забивается под кровать. Звуки рвущейся одежды и рык хищников наполняют комнату.

Вся ирония заключается в том, что здоровенный котяра Чет даже не замечает, насколько эти звуки напоминают об игрищах настоящих больших кошек.

Четыре
Красно-белые и мертвые, совсем мертвые

Пух, перья и прочая набивка сугробами навалены по всей комнате. Тут же клочья одежды, куски половика, останки бумажных фонариков. Обнаженные провода над стойкой бара время от времени искрят — еще недавно здесь была подсветка. Вообще помещение выглядит так, будто компания плющевых мишек устроила расслабон и в самый разгар веселья кто-то метнул в них ручную гранату. Те, кто выжил, остались без меха.
— Вот это я понимаю, — задыхается Джоди.
Она лежит на кофейном столике, глядя в окно на ночные огни — сверху вниз. На ней ничего нет, если не считать одного рукава от красной кожаной куртки. С головы до пят Джоди перемазана кровью. Следы клыков и царапины на ее теле затягиваются прямо у Томми на глазах.
— Если бы я только знал, — сопит в обе дырки Томми, — я бы давно уже постарался нарастить крайнюю плоть.

Томми, весь в крови, возлежит у противоположной стены на кургане из книг и обломков книжной полки. Тело его все изранено. Из одежды — один носок.
Томми вытаскивает из бедра щепку размером с карандаш и заключает, что зря он проклинал Джоди: быть вампиром вовсе не так плохо. Хоть он и не помнит всего хорошенько, однако такого секса у него в жизни не было, это уж точно. Из книг про вампиров следовало, что им бы только кровушки пососать, это им заменяет все, даже секс. Очередная брехня, вроде того, будто вампиры превращаются в летучих мышей, а текучая вода для них непреодолимое препятствие.

— Ты сама-то была в курсе, что будет? — спрашивает Томми.
— Понятия не имела. — Джоди так и лежит на кофейном столике, словно жертва насилия. Только жертва то и дело посматривает на Томми, улыбается и разговаривает.
— Я думала, мы сперва как следует подкрепимся, а потом завалимся в кино.
Томми запускает в нее окровавленной щепкой.
— Я не про сам секс. Я про то, как все прошло. Ты знала заранее?
— Откуда мне было знать?
— Но ты же провела ночь со своим папиком-вампиром...
Джоди слегка повышает голос:
— Этим я с ним не занималась. Я ночь напролет расспрашивала его о жизни вампиров. Кстати, его зовут Илия.
— Вот ведь как!
— Господи, Томми, кончай скрипеть мозгами. Если слишком много напрягаться, то жизнь сосет, не в кайф, в общем.
Томми возится на своей куче хлама — самое время надуться, но нижняя губа цепляется за клыки. Томми вздрагивает. Если честно, Джоди права. Он всегда чересчур увлекался анализом.
— Извини, — бурчит Томми.
— Живи как живется, — мягко говорит Джоди. — Не старайся разложить все по полочкам, не пытайся всему придумать определение. Просто скажи Let it be, как в песне.
— Извини, — повторяет Томми. Силясь выкинуть из головы ненужные мысли, он закрывает глаза и прислушивается к ударам сердец — своего и Джодиного.
— Да ладно. А знаешь, с таким сексом жизнь после смерти вполне себе ничего.
Томми ухмыляется с закрытыми глазами:
— Можно и так сказать.
Джоди встает, пересекает комнату и подходит к Томми.
— Вставай. — Она протягивает ему руку. — Только осторожно, у тебя башка почти в стену вошла.
Томми мотает головой. Штукатурка с шелестом сыплется на пол.
— Есть все равно хочется.
Джоди тянет его за руку, и он встает на ноги.
— У меня тоже живот подвело, — жалуется она.
— Плохо дело.
Тут Томми вспоминает, что в нем пульсирует ее кровь, а его кровь пульсирует в Джоди. Следы от ее клыков на плече чешутся, что-то не заживут никак.
Джоди целует место укуса.
— Когда напьешься свежей крови, заживает быстрее.
Желудок у Томми сводит судорогой.
— Ужас, до чего есть хочется.
Джоди увлекает его в спальню, где в углу за корзиной для белья притаился Чет. Только от вампиров не спрячешься.
— Минутку, — говорит Джоди, прошмыгивает в большую комнату и сразу же возвращается.
В руках у нее клочья красной кожаной куртки и разорванные пополам трусики.
— Прости, — извиняется Джоди, — мне как-то неудобно ходить голой перед посторонним.
Томми качает головой:
— Это не посторонний. Это обед.
— Угу. — Джоди умудряется кивать и качать головой одновременно, этакий окровавленный китайский болванчик. — Давай на новенького.
— Я? А где же твоя гипнотическая сила, лишающая животных способности к сопротивлению?
— Сам его лови. Я подожду.
Томми смотрит на нее, на клочья набивки тюфяка, прилипшие к ее белой, заляпанной кровью коже, на перья из лопнувшей подушки, застрявшие у нее в волосах. Он и сам облеплен перьями и еще кошачьей шерстью.
— Знаешь что? Нам бы надо его побрить.
Джоди кивком выражает согласие, не отводя глаз от кота. Гигантского кота.
— Может, сперва примем душ?
— Хорошая мысль. — Томми обнимает Джоди.
— Только душ! Никакого секса!
— А что такое? Запас шампуня иссяк?
— Двери в душ. Они стеклянные.
— Ладно. Но я могу потереть тебе...
— Не надо.
Джоди хватает Томми за руку и тащит в ванную.
Оказалось, нечеловеческая вампирская сила может очень даже пригодиться, когда надо побрить тридцатипятифунтового кота. Парочка фальстартов — пришлось гоняться за вымазанным кремом для бритья животным по всей квартире, — и под руку попалась клейкая лента, очень удобная штука, между прочим. Вот только связанные ею лапы остались небритыми. Когда процедура завершилась, Чет превратился в какую-то недотыкомку в унтах, маленькую, пузатую и большеглазую, — ну просто плод противоестественной любви Голема и домового Додди.
— Пожалуй, всего кота брить не надо. — Томми присаживается на краешек кровати рядом с Джоди. Бритый Чет со связанными лапами лежит перед ними на полу.
— Ну и видок у него.
— Прямо жуть берет, — соглашается Джоди.
— Давай соси ты. А то у тебя раны не затягиваются.
У самой-то Джоди все царапины, засосы и любовные укусы рассосались за милую душу. Если бы не крем для бритья в волосах, она была бы прямо конфетка.
— А как? — недоумевает Томми. — Куда кусать-то, я и не знаю.
— Попробуй за шею, — советует Джоди. — Только сначала нащупай вену языком, а потом кусай.
Голос ее звучит уверенно, но она и сама толком не знает, как браться за дело в данном случае. Просто Джоди обожает обучать Томми основам вампиризма и обожает его воспитывать. Должен же он наконец повзрослеть.
У зрелых людей, не мальчишек, в квартире все в порядке с электричеством и телефоном. Быть наставницей — это так возвышенно и ответственно, особенно после череды юнцов — от металлистов-анархистов до богатеньких мажоров, — которые и без нее знали, как им жить, и для которых она была вроде мебели. Хорошо бы еще во время урока по высасыванию крови из животных обернуться летучей мышью — конечно, если бы Джоди могла. Не так противно было бы. Единственный раз в жизни она совсем уже было собралась полакомиться кровью животных — это когда Томми приволок из китайского квартала двух здоровенных живых черепах, — но толстый панцирь явно было не прокусить, она и пробовать не стала. Томми дал черепахам клички, Скотт и Зельда, но что толку. Сейчас Зельда украшает собой газон в районе Пасифик-Хайтс, а Скотт в виде бронзовой фигуры обретается по соседству со старым вампиром в большой комнате. Фигуру отлили скульпторы-байкеры с первого этажа, что и навело Томми на мысль изготовить из бронзы статую старикашки и Джоди.

— А мы точно все правильно делаем? — интересуется Томми, склонившись над котом.
— То есть ты же сама говорила, что нам следует охотиться только на больных и слабых, у кого аура черная. А у Чета аура розовая и блестящая такая.
— С животными все как-то иначе.

Джоди понятия не имеет, как там дело обстоит со зверушками. Однажды она проглотила мотылька — но тот сам в рот залетел. Джоди осознает вдруг, что зря не расспросила Илию поподробнее — ведь такой случай упустила.

— И потом, ты ведь не собираешься его убивать.
— Ну да, — растерянно произносит Томми и прижимается ртом к шее кота.
— Воф фак?
Не в силах сдержать смех, Джоди отворачивается.
— По-моему, все правильно.
— По вкуфу напоминаеф кфем для бфифья.
— Давай, действуй.
— Лафно.
Томми кусает и почти сразу же издает глухой стон. Ничего от наслаждения в этом стоне нет. Примерно такой же звук получится, если лизнуть железку на морозе. Чет сохраняет странную невозмутимость и даже не пробует сражаться за свои кошачьи права.
Наверное, это и есть дар вампира лишать воли свои жертвы, думает Джоди.
— Хватит с тебя, — произносит она.
Не отрываясь от огромного бритого кота, Томми отрицательно трясет головой.
— Заканчивай. Оставь немножко на потом.
— Не-а, — мычит Томми.
— Прекрати отсасывать у кота, Томми, — проявляет настойчивость Джоди.
— Я не шучу.
Ну, доля-то шутки в ее словах есть.
Но Томми сосет и сосет, тяжело дыша. Кожа у него слегка розовеет.
Джоди озирается вокруг и замечает на тумбочке цветочную вазу.
Она откидывает в сторону цветы и выливает воду на Томми и кота. Никакого эффекта. Кот вздрагивает и снова замирает.
— Ну ладно, — угрожающе произносит Джоди.
В руках у нее керамическая ваза, довольно-таки тяжелая.

Томми как-то приволок ее из своего магазина вместе с цветами, стараясь подлизаться. Он иногда притаскивал домой разные штуковины — из соображений подхалимажа. Разве можно требовать от парня большего — еще ни в чем не провинился, а уже вроде извиняется. Поэтому-то Джоди и ударяет Томми вазой по башке вполсилы и не со всего размаха.
Томми так и подскакивает. Кот издает протяжный вой.
Удивительное дело, но ваза не разбивается.
— Спасибо, — сипит Томми, вытирая с губ кровь.
Полукруглая отметина у него на лбу исчезает на глазах.
— Всегда пожалуйста.
Джоди не отрывает глаз от вазы. Тонкий изысканный фарфор хорош для коллекционера или для чайной церемонии, но для девушки, которой нечем больше нанести удар, керамика незаменима.
— Вкус кошачьего дыхания. — Палец Томми указывает на Чета.
На теле кота быстро затягиваются следы от клыков.
— Так и надо?
Джоди пожимает плечами.
— А какой вкус у кошачьего дыхания?
— Оставь на недельку сковородку с тунцом на солнышке — узнаешь.

Томми, уроженец Среднего Запада, думает, что всем вокруг известен вкус тунца. У Джоди, появившейся на свет в городе Кармель, Калифорния, об этом виде рыбы смутное представление. Она никогда не ела пищу бедняков и престарелых.
— Я — пас, — кривится Джоди.
Она, конечно, голодна, но не до такой же степени. Кошачье дыхание, подумать только! А питаться-то надо! На кровушке Томми долго не протянешь, а охотиться на других людей — будь они хоть трижды больные и слабые — ей противно. Уж такие попадаются гадкие и грязные! Надо все хорошенько обдумать. Какой будет их новая совместная жизнь? Все так быстро меняется, особенно после того, как Томми с приятелями расправились со старым вампиром.

— Надо будет сегодня же вернуть Чета хозяину, — озабоченно говорит Джоди.
— Твои водительские права тебе еще пригодятся. Без них нам не снять новую квартиру.
— Новую квартиру?
— Нам надо переехать, Томми. Я обещала полицейским Ривера и Кавуто, что уеду из города. Они ведь и проверить могут.

Два инспектора из отдела убийств по цепочке из трупов вышли-таки на старого вампира, а тут и до Джоди было рукой подать. Она обязалась уехать и захватить вампира с собой. Конечно, если ей разрешат.

— Как же, как же, — кисло произносит Томми.
— Значит, на работу я уже не вернусь?
Ведь не дурак же, так чего так тормозит?
— Ну почему же. Только учти, что с восходом солнца ты отрубишься. И будешь покойник покойником.
— Да уж, это создает некоторые трудности.
— Особенно если вдруг попадешь под солнечные лучи и сгоришь. Ярким пламенем.
— А разве никаких мер по технике безопасности в должностной инструкции для упырей не предусмотрено? Непорядок.
Джоди только взвизгивает в ответ.
— Да шучу я, — подобострастно скалится Томми.
— Одевайся, кошачье дыхание, — вздыхает Джоди.
— Пока не рассвело, нам кое-что нужно сделать.

Вампир Илия Бен Сапир в большой комнате изо всех сил старается уразуметь, что с ним такое. Его заключили в какой-то сосуд, где и рукой-то не пошевелить. Превращаться в туман тоже без толку — он проверял. Обычно приходится даже прилагать усилия, чтобы никуда не улетучиться, а тут ни щелочки — все герметично до безобразия. Бронза проклятая. До него долетали голоса, но он понял только, что ученица его предала. Это вызывает у него усмешку. Люди неисправимы. Разве можно ставить надежду выше голоса разума? Урок ему.
Пройдет немало дней, пока он проголодается. В неподвижности он может обходиться без крови сколь угодно долго — только бы разум в узилище не пострадал. Илия решает, что по ночам будет превращаться в туман, а днем почивать в качестве мертвеца. Надо только подождать, и время придет (а уж 800 лет существования научили его терпению). Ничего, настанет и его черед.

Пять
Император Сан-Франциско

Два часа ночи. При других обстоятельствах Император Сан-Франциско давно бы почивал на своем ложе за помойкой. Королевская стража согревала бы его своими телами, и храп стоял бы такой густоты, что и бульдозеру впору. Но сегодня уборщик из пивной на Юнион-сквер пожертвовал для услады государя чуть ли не ведро кофе с пряностями, и сон как рукой сняло. И сейчас Император и два его спутника прогуливаются по почти пустой Маркет-стрит, коротая время до утра, когда и позавтракать не грех.
— Люблю дурь с корицей, — басит Император, огромный мужик, настоящий паровоз на ножках. Его драповое пальто чернее ночи, лицо у него словно раскаленный уголь, шевелюра и борода седы и обильны. Таким количеством волос могут похвастаться только боги и безумцы.
Ханыга, самый маленький из свиты, бостонский терьер, фыркает и трясет головой. Он и сам бы не прочь полакать похлебки (пусть даже кофейной) и переложить мышкой или там сэндвичем с ветчиной, пусть только попадутся на пути. Нищеброд, самый спокойный из свиты, золотой ретривер, переступает с лапы на лапу и прижимается к ноге Императора — будто опасаясь, что с неба вот-вот посыплются утки. Этот кошмар мучает по ночам всех ретриверов.
— Повнимательнее, господа, — гудит Император.
— Случай наградил нас бессонницей, давайте же сполна используем представившуюся нам возможность, пристально изучим город (он сейчас не столь безумен, как днем) и выясним, где могут понадобиться наши услуги.
Император свято убежден, что забота о слабых — первейшая обязанность правителя, вот и вертит головой во все стороны: вдруг кто-то попал в беду. Фигляр, что возьмешь.
— Спокойно, ребятки, — успокаивает свиту Император.
Только какое уж тут спокойствие, когда так воняет кошками. Нищеброд гавкает разок и кидается вдоль по улице, его пучеглазый собрат мчится за ним. Посреди Баттери-стрит на островке безопасности рядом с бронзовым памятником лежит темная скрюченная фигура, неподалеку валяется картонка с какой-то надписью. Композиция памятника — четыре исторических персонажа у печатного станка — всегда казалась Императору комической сценкой. Словно четверо неумех пытаются сладить с дыроколом.

Вот уже Ханыга с Нищебродом тщательно обнюхивают лежащего на земле человека в полной уверенности, что где-то в лохмотьях у него спрятан кот. От прикосновения холодного носа человек шевелится — и Император вздыхает с облегчением.
Подойдя поближе, Император опознает в лежащем Уильяма-С-Большим-Котом. Они давно знакомы и даже раскланиваются при встрече, но расовые противоречия между их спутниками — котом и собаками — помешали им сблизиться.
Император опускается на колени, придавив картонку с надписью, и встряхивает бесчувственное тело:
— Уильям, проснись.
Уильям стонет. Откуда-то из-под его лохмотьев выкатывается пустая бутылка из-под виски «Джонни Уокер».
— Слава богу, живой, — рокочет Император.
— Набрался только в дым.
Ханыга издает хныкающий звук. А кот-то где?
Император прислоняет Уильяма к гранитному постаменту памятника. Уильям мычит:
— Он пропал. Пропал. Пропал. Пропал.
Император подбирает пустую бутылку, нюхает горлышко. Точно, шотландское виски.
— Бутылка была полная, Уильям?
Разоренный котовладелец поднимает с земли картонку и машет ею в воздухе.
— Пропал, — горько тянет он.
На картонке написано: «Я БЕДНЫЙ, И КТО-ТО СПЕР МОЕГО БОЛЬШОГО КОТА».
— Приношу свои глубочайшие соболезнования, — с достоинством произносит Император и уже собирается спросить Уильяма, где это он раздобыл столько дорогущего виски, но тут по улице разносится протяжный кошачий вой.
По проезжей части к ним мчится огромный бритый кот в красном свитере. Император успевает ухватить Ханыгу и Нищеброда за ошейники и оттаскивает собак от Уильяма. Кот и попрошайка кидаются друг другу в объятия. Поток телячьих нежностей и дурацкого сюсюканья заставляет Императора шмыгнуть носом.
Даже королевская свора отворачивается, инстинктивно понимая, что размякший бритый тридцатипятифунтовый котяра в красном свитере им не по зубам. Никаких конкретных действий в данном случае собачьим протоколом не предусмотрено, и оба придворных начинают вертеться на месте, как бы собираясь лечь и отойти ко сну.
— Уильям, похоже, кто-то обрил твоего кота, — басит Император.
— Уж не я ли?
Слова звучат до того неожиданно, что все вздрагивают. По тротуару к памятнику приближается Томми Флад. Но тут из темноты выныривает нежная бледная рука, хватает Томми сзади за шиворот и изо всех сил дергает. Легко, точно тряпичная кукла, молодой человек улетает за угол.
— Томми? — окликает Император, тихонько подкрадываясь к тому месту, где только что был юноша.

Ханыга и Нищеброд тянут его назад, туда, где улица упирается в океан, словно у близлежащей пивной валяется особо ароматный кусок мяса, достойный тщательного изучения, но Император заглядывает за угол.
Вампирша Джоди Страут плотно притиснула к стене его приятеля Си Томаса Флада. Одной рукой Джоди зажимает Томасу Фладу рот, а другой, сжатой в кулак, методично лупит его по животу, — звук как из пустой бочки. Томми сдавленно мычит.
— А ну-ка отпусти молодого человека, Джоди, — велит Император.
— Очень прошу.
Джоди послушно следует указаниям государя.
— Ой-ей, — потирает Томми голову.
— Извини, — говорит Джоди.
— Погорячилась.
— Ты ведь вроде собиралась уехать из города вместе со старым кровопийцей? — недоумевает Император.
(Когда Томми с приятелями из магазина давали бой старому вампиру в яхт-клубе Святого Франциска, Император присутствовал.)
— Да, конечно. Он уже отбыл, скоро и я за ним, — отвечает Джоди.
— Как и обещала инспектору Ривера. Вот только улажу кое-какие дела, чтобы Томми не пропал тут без меня.

Императору нравится Джоди, и он даже слегка расстроился, когда оказалось, что она — гнусный кровосос. Но все равно она хорошенькая девочка, и такая щедрая. Хоть Ханыга и впадает в безумие, завидев ее. Так растявкается, хоть святых выноси.
— Полагаю, это легко решить, — рокочет Император.
— Молодому писателю не повредит опека старших, пока он не освоится как следует в Городе.
— Да я и сам... — заикается Томми.
— Ты обрил кота, — сурово констатирует Император, поднимая мохнатую бровь.
— Э-э-э... мы хотели проверить, смогу ли я жить на пару с ним, чтобы не оставаться одному после отъезда Джоди.
Томми смотрит на Джоди, а та энергично кивает. Глаза у нее искренние-правдивые.
— И... и... — тянет Томми, — я как раз жевал резинку, из которой получаются такие большие, знаете ли, пузыри. Короче, не успел я оглянуться, как Чет набросился на пузырь, тот лопнул, и кот оказался весь облеплен резинкой.
Джоди кивает (уже менее энергично) и не сводит глаз с юноши.
— И ты побрил его, — добавляет Император.
Давай, Томми, кивни, подбавь правдивости.
— К моему прискорбию.
— ...прискорбию, — эхом вторит Джоди.
— Ясно, — произносит Император. Вроде не врут.
— И свитер оказался кстати.
— Это я придумала, — хвастается Джоди.
— А то еще простудится. Вообще-то это мой свитер. Томми постирал его и положил в сушилку. И свитер сел.
— Вы не подумайте, затолкать такую громадину в свитер вовсе не так просто, — разъясняет Томми.
— Все равно что зачехлить спираль Бруно. Этот кот из меня ремни нарезал. — Томми закатывает рукава и демонстрирует руки.
Особых повреждений не видно. Бледноваты что-то, больше ничего.
— Ясно, — повторяет Император и отступает на пару шагов.
— Ну что же. Мне с моей свитой пора двигаться дальше.
— Особые пожелания, ваше величество? — интересуется Джоди.
— Нет, нет, у нас сегодня удачный вечер. Весьма, весьма удачный.
— Берегите себя, — желает Джоди на прощанье.
Но Император уже свернул за угол и шествует вдоль по улице.

«Очень, очень милая для посланца зла, — думает Император. — Как жалко, что все это обман».
Ханыга и Нищеброд умчались вперед за четыре квартала, их еле видно. Все понимают, поганцы этакие. Император недоволен собой. Ну надо же, оставить Уильяма одного, на милость вурдалакам. Прямо дрожь пробирает, как представишь себе, что эти двое могут учинить. Оглядываться Императору не хочется. Может, все обойдется и они не сделают бедняге Уильяму ничего дурного. А ведь когда-то они были детьми, милыми детишками. Да и сейчас — вон ведь сколько ждала Джоди, прежде чем обратить Томми. Благородно с ее стороны. И потом, на попечении Императора целый город. А это вам не жук чихнул.
До универсама «Марина» далековато, но Император торопится — хочет успеть, пока ночная смена еще на месте. Ребята хоть и плуты, но только у них в городе есть какой-никакой опыт охоты на вампиров.
— Куси его, — приказывает Томми.
У ног его тело человека-с-большим-котом. Пока суд да дело, попрошайка опять заснул у памятника.
Джоди трясет головой. Руки у нее тоже трясутся.
— Он такой противный. Ты только понюхай.
С тех пор как Джоди стала вампиром, нос у нее закладывало, только когда она пробовала настоящую, человеческую еду. Но вот и сейчас ей хочется чихнуть, несмотря на терзающий ее голод.
— Я тебе протру кусочек. — Томми вытаскивает из кармана салфетку, слюнит ее и трет Уильяму шею.
— Вот. Давай.
— Брр.
— Кота кусал я, — напоминает Томми.
— Сама же говорила, что ужасно хочешь есть.
— Но он же пьян, — сопротивляется Джоди и переминается с ноги на ногу, словно маленькая девочка, которой надо пописать.
— Куси его.
— Отстань ты со своим «куси». Я и подумать о нем не могу как о пище.
— А кто он для тебя?
— Никто. Как для зверя.
— Ах вот как. Ясно. Давай же, впивайся. А то ведь его заберет полиция, и ты упустишь возможность.
 — М-м-м, — стонет Джоди, опускаясь на колени рядом с Уильямом.

В темноте поблескивают кошачьи глаза, Чет опускает голову и зажмуривается. После кровопотери у кота слабость. Джоди отводит голову Уильяма в сторону, откидывается, широко разевает рот (при этом клыки удлиняются), зажмуривается и кусает.
— А ты боялась, — укоряет Томми.
Дыша через нос, не отрываясь от жертвы, Джоди меряет Томми взглядом.
«В следующий раз тюкну его посильнее».

Крови Джоди выпивает немного, только чтобы поддержать силы. Вряд ли попрошайке нанесен большой вред. Джоди отрывается от жертвы, садится и смотрит на Томми снизу вверх.
— Запачкалась, — говорит тот.
На губах у Джоди кровавый след.
Джоди вытирает рот рукой (помада перемешивается с кровью), не отрывая глаз от шеи Уильяма. На грязно-сером фоне — отпечаток накрашенных губ вокруг белого пятна, следы от клыков уже затянулись. Джоди наклоняется, стирает с шеи отметину и вытирает руку о свитер кота.
Чет мурлычет.
Уильям храпит.
Джоди поднимается на ноги.
— Ну как? — спрашивает Томми.
— А ты сам как думаешь? Потребность есть потребность.
— То есть я хотел сказать, что когда ты кусала меня, это был секс в чистом виде.
— Ну да, — огрызается Джоди.
— Я все заранее спланировала, только бы трахнуться с хозяином котика.
В голове у Джоди легкость необычайная. С чего бы это?
— Извини. Нам бы оттащить его в сторонку с Маркет-стрит, пока его не ограбили или в кутузку не загребли. У него же еще прорва деньжищ. Не мог он все пропить.
— Какие заботливые писатели пошли. Ты ведь обрил его кота и напился кошачьей крови. Кстати, это было сексуально? — Голова у Джоди прямо невесомая.
— Уж чья бы корова...
— Фигня. Укуси-ка его. Угостись человечьей кровушкой. Бездомный ставит. Слабо?
Томми пятится назад.
— Ты пьяна.
— А тебе слабо, — парирует Джоди.
— Слабо, слабо, слабо.
— Лучше придержи его за ноги. Тут на задах Федерального Резервного банка есть закоулочек. Пусть там спит.
Джоди пытается схватить бродягу за ноги, но в глазах у нее все плывет. Она промахивается и приземляется на четвереньки, оттопырив зад.
— То, что надо, — ворчит Томми.
— Может, лучше займешься котом? А хозяина я уж как-нибудь допру.
— Слушались, новобранец, — бормочет Джоди.
Вроде она и впрямь под хмельком. В довампирский период своей жизни она старалась капли в рот не брать. А то ведь выпьет рюмочку — и давай говорить всем гадости. Во всяком случае, так утверждали бывшие сожители.

Томми берет на руки Чета и вручает Джоди. Кот выдирается.
— Держи крепче.
— Ты здесь не главный вампир, — возражает Джоди.
— Ладно. — Томми берет кота под мышку, другой рукой поднимая с земли бесчувственное тело Уильяма.
— Осторожнее переходи улицу, — дает он добрый совет Джоди.
— Хо-хо! — отвечает та.
— Я отлично отрегулированный хищный организм. Я совершенное существо. Я...
Удар головой о фонарный столб — и Джоди неожиданно оказывается на земле. Звук удара разносится окрест. Фонари над головой у Джоди плывут и вертятся. Вот ведь сволочи.
— Я вернусь за тобой, — говорит Томми.
«Какой он милый», — думает Джоди.

Шесть
Синь в глазах

Клинт — единственный из Зверья, кто остался работать в универсаме «Марина». Он высокий, с копной темных спутанных волос, на носу очки с толстенными стеклами в металлической оправе, обмотанной пластырем, вид до смерти озабоченный. Уже целую неделю он, пара ребят из дневной смены и временный уборщик (даже постоянный уборщик Густаво, мексиканец, у которого пятеро детей, сбежал с остальным Зверьем) из кожи вон лезут, чтобы работа магазина не встала. И вот вам пожалуйста: прибыла фура с большим заказом, и ее без профессионалов быстро не разгрузишь. За сегодняшнюю ночь Клинт набирает номер Томми в пятый раз. Плевать, что уже четыре часа, ведь Томми у них за главного, а уж в метании мороженых индеек ему и вовсе нет равных. Ничего, проснется. Если уж затесался среди Зверья, будь добр, соответствуй. Раздается писк автоответчика.
Клинт торопится:
— Слышь, чувак, все нас бросили. В магазине только я, парочка временных и Господь Бог. — Клинт пять лет обретался в наркотическом дурмане, вылечился совсем недавно и свято убежден, что Господь особо выделяет его ночную смену.
— Все ребята умотали в Вегас. Звякни мне. А лучше хватай свой тесак и шуруй на работу. Я зашиваюсь.

Зверья когда-то было целых девять человек, всем чуть за двадцать. Одни-одинешеньки восемь часов в магазине, и Томми за босса. Названием своим компашка обязана старшему дневной смены. Приходит он как-то утром на работу, а перепившиеся ночные расселись по гигантским буквам названия магазина и кидаются друг в друга мармеладом. Вот их-то Томми и призвал под знамена для сокрушения старого вампира. Обнаружили кровопийцу в каюте собственной яхты — дрых себе вурдалак без задних ног. Предметов искусства на борту было битком. Раритеты по-быстрому загнали — за цену раз в десять дешевле номинала; каждый отхватил кусков по сто. Томми потопал домой под ручку с Джоди, Клинт отправился домой молиться за упокой души вампира, а Саймона убили. Все остальное Зверье намылилось прямиком в Вегас.

Клинт вешает трубку и с размаху плюхается в кресло босса. Нет, командовать людьми — это не для него. Ответственность — рехнуться можно.
От собачьего лая голова раскалывается еще сильнее.
— Главный вход, — кричит временный ночной уборщик через перегородку.
Клинт привстает. За стеклянной дверью маячит Император с псинами. Клинт вставляет ключ в гнездо, отключает сигнализацию и открывает дверь. Бостонский терьер так и кидается к сверкающей витрине мясного отдела, Клинт еле успевает его перехватить.
— Ваше величество, — почтительно произносит Клинт.
— Да вы задыхаетесь!
Гигант сопит и держится за грудь.
— Труби общий сбор, юноша. Си Томаса Флада превратили в кровопийцу. Опять нам выпал почетный долг разделаться с несправедливостью.
— На месте только я и никчемушники. — Клинт растерян.
— Эй, я не ослышался? Томми стал вампиром?
— Святая истинная правда. Я его видел, и двух часов не прошло. Бледный как смерть.
— Ай, нехорошо.
— У вас, юноша, удивительный дар объявлять об очевидном.
— Входите. — Клинт сторонится, пропуская Императора.
— Помолимся за правое дело.
— Лиха беда начало, — гудит Император.
— А потом я позвоню Томми и скажу, что он может не приходить на работу.
— Чудесно. — В голосе Императора нет и намека на сарказм.
— Возьмемся за дело по-новому.
— Ты такой душка, — лепечет Джоди.
— Стараюсь, — скромничает Томми.

Он поднимается по узкой лестнице к себе на чердак. Под мышкой у него Джоди, голова ее болтается, ухо позвякивает о пряжку его ремня. Джоди такая легкая, Томми никак не привыкнет к своей новообретенной силе. Он нес девушку по улице целых десять кварталов, и хоть бы хны. Конечно, ее болтовня слегка утомила его, но физически он как огурчик.
— Я иногда такая стерва.
— Неправда, — возражает Томми.
Вот уж дудки. Истина на все сто.
— Правда-правда-правда. Ну ужас какая стерва.
Томми останавливается на верхней площадке и лезет в карман за ключами.
— Ну разве что чуть-чуть, только...
— Значит, я стерва? Ты сказал, что я стерва?
— О господи, это паршивое солнце когда-нибудь взойдет?
— Тебе повезло, что у тебя есть я, ты, слабак.
— Да, — отвечает Томми.
— Так ты слабак?
Томми ставит Джоди на ноги, прислоняет к стене и придерживает, чтобы не сползла на пол. На лице у Джоди широкая дурацкая ухмылка, блузка запачкана кровью, кровь запеклась и в уголке рта. Ей словно только что задали небольшую взбучку. Томми пытается пальцем стереть кровь у нее с губ. Джоди выдыхает, и его облаком окутывает перегар. Брр, гадость.
— Я люблю тебя, Томми. — Она валится ему на руки.
— И я тебя.
— Прости, что я тебе вмазала. Не умею еще силу рассчитывать.
— Ничего.
— И еще обозвала тебя слабаком.
— Да ладно.
Джоди лижет Томми шею и слегка покусывает.
— Давай займемся любовью, пока солнце не взошло.

Томми глядит на недавние разрушения в квартире и произносит слова, которых сам от себя не ожидал:
— Хватит на сегодня. Пора в отключку.
— Я что, толстая уродка, да?
— Ты в самый раз.
— Ну да, я толстая. — Джоди отталкивает Томми, неверными шагами бредет в спальню, спотыкается и падает на растерзанную кровать лицом вниз.
— И старая. — Секрет этот поверяется разодранному матрасу, но у Томми изощренный вампирский слух.
«Толстая и старая», — доносится до него.
— Рыжик, что-то настроение у тебя скачет, — тихонько шепчет Томми и прямо в одежде забирается в постель.
Какое-то время он лежит рядом с Джоди, молчит и думает о том, что им предстоит сделать в первую очередь.
Самое главное — надо переехать. А как? День-то из суток выпадает. Кроме того, как вообще жить и где прятаться? Император растрезвонит всем — это Томми сразу понял. Ничего хорошего это не сулит, пусть даже Император — мужик что надо. Сплошные обломы. Да еще любимая девушка расклеилась. В общем, наверное, Си Томас Флад — первый вампир за всю историю, который ждет рассвета с таким нетерпением.
Что ж, не проходит и нескольких минут, как его мольбы услышаны и смертный сон настигает влюбленных.

Заделавшись вампиром, Джоди всегда ненавидела ту минуту, когда к ней в сумерки возвращалось сознание. Будто уличные фонари зажглись, щелк — и готово, никакого шаткого перехода между сном и пробуждением. Вот тебе ночь, вот тебе список дел, жри.
Но сегодня все не так. Наступивший вечер подарил ей и шаткий переход, и головную боль в придачу. Попытавшись сесть, Джоди чуть не свалилась на пол, потом голова перевесила, и Джоди рухнула на спину с такой силой, что подушка лопнула.
В воздух взметнулось целое облако перьев.
На стоны примчался Томми.
— Привет.
— Ой-ой-ой, — мычит в ответ Джоди, прижимая пальцы к вискам.
Мозгам в черепушке явно тесно.
— Что-то новенькое, а? Вампирское похмелье? — Томми ловит парочку перьев.
— Мне плохо. Сейчас сдохну, — выдает нелепость Джоди.
— Круто. Кофейку бы тебе сейчас.
— И аспирина. Я ведь питалась тобой, когда ты был подшофе. Почему на меня сейчас так подействовало?
— Наверное, в крови у хозяина кота алкоголя было побольше. У меня даже есть теория насчет этого. Потом проверим, когда тебе полегчает. А сейчас у нас масса дел. Надо как следует продумать переезд. Вчера ночью мне звонил Клинт из магазина, звал поработать. А потом перезвонил, весь перепуганный, и сказал, что мне не обязательно приходить.
И Томми проиграл ей сообщение на автоответчике. Дважды.
— Он знает, — заключает Джоди.
— Но откуда?
— Неважно. Знает.
— Твою мать!
— Тише ты, — хватается за голову Джоди.
— А что, громко?
Джоди, сморщившись, кивает.
— Намотай себе на ус, Томми. При похмелье вампирские обостренные чувства только во вред.
— Правда? До того хреново?
— У меня заложило нос от запаха твоего дыхания, не успел ты войти.
— Да, зубная паста не помешает.
— Там внизу у дверей кто-то есть?
Джоди навостряет уши. Внизу и впрямь кто-то топчется, шаркает ногами по тротуару.
— Ну да.
В дверь звонят.
Томми подскакивает к окну и выглядывает на улицу.
— Внизу лимузин длиной с пол-улицы.
— Лучше ответь, — советует Джоди.
— А может, лучше спрятаться? Притворимся, что нас нет дома.
— Ответь! — чеканит Джоди.

Снизу доносится звук шагов, из лимузина плывет рок-н-ролл (правда, отдельные ноты смазаны), позвякивает колокольчик, и мужской голос бубнит, словно мантру, одну и ту же фразу: «Сладенькие синие сиськи». Джоди берет уцелевшую подушку и накрывается с головой.
— Подай голос, Томми. Это твое гребаное Зверье.
— Чувачок. — Леш Джефферсон, жилистый бритоголовый негр в зеркальных темных очках, крепко обнимает Томми.
Вытащил-таки Томми на улицу, зараза.
— Мы в таком говне, братец.
Томми высвобождается из его объятий и пытается сообразить, так ли уж он рад видеть приятеля, если от того несет, как из сортира пивного бара. Да еще и вонь тухлой рыбы примешивается.
— А вы, ребята, разве не в Вегасе? — спрашивает Томми.
— У-у-у-гу. Мы прямо оттуда. Сели в лимузин и прикатили. У меня к тебе разговор. Войти можно?
— Нет. — Чтобы отделаться от Зверья, Томми чуть было не сказал, что Джоди спит (одно время срабатывало), но вовремя опомнился. Ведь все думают, что Джоди уехала.
— Давай перетрем на лестнице. Я там наверху не один.
Глянув на Томми поверх очков, Леш кивает и приподнимает брови. Его остекленевшие глаза налиты кровью. Томми отчетливо слышит, как у Леша колотится сердце. Кокаина нанюхался? Боится чего-то? А может, все сразу?
— Слышь, чувачок, — гундосит Леш.
— первым делом нам бы у тебя бабок перехватить.
— Чего? Ребятишки, у вас было по сто кусков на брата. Произведения-то мы продали.
— Мы славно повеселились. Томми прикидывает в уме сумму.
— Вы что, прогадили шестьсот с лишним тонн за четыре дня?
— Нет, — обижается Леш.
— Не подчистую. Кой-чего еще осталось.
— Так на черта вам занимать?
— Всего-то тысяч двадцать, нам бы только до завтра продержаться. К счастью, диплом по экономике у меня почти в кармане. Я такой деловой, шарахнуться можно. А то бы мы подсели уже вчера.
Томми растерянно кивает. Двадцать тысяч — это его полугодовая зарплата в магазине. Лешев диплом всегда внушал ему почтительное уважение. До сегодняшнего вечера. Сегодня уважение сменилось страхом, что Леш что-нибудь заметит.
— Значит, вы в говне, как ты выразился.
— Все шло отлично, просадили всего тысяч по десять каждый. И тут мы встретили Синь.
Леш закатывает глаза, словно погружаясь в далекие воспоминания. А ведь не прошло и нескольких дней.
 — Синь?
— Знаешь такую группу из Вегаса, «Синие мужики»?
— Ага. Покрасились жлобы в синий цвет и дудят в трубы. — Томми никак не может взять в толк, куда Леш клонит.
— Они самые. Так вот, оказалось, синие бабы тоже есть. Как минимум одна. И уж она высосала из нас все до гроша.

На заднем сиденье лимузина Синь прижимает голову Барри к своим грудям. Крепко, но нежно, а то еще задохнется. Прочее Зверье обдолбалось, обкурилось и обтрахалось до полного не могу и валяется теперь вразброску по всей машине, а вот Барри слопал двойную дозу экстази, вынюхал хорошую порцию кокаина и забил здоровенный косяк — и еще хоть куда. Ну, башку-то ему переклинило, конечно, основательно — стоит голый перед ней на коленях уже минут двадцать и повторяет как заведенный «Сладенькие синие сиськи». Когда Сини это надоело, она воткнула его морду себе в декольте, — может, заткнется. И вправду заткнулся, слава богу. Пока у него на кармане денежка, душить до смерти как-то негоже.

Тернистый и извилистый путь привел белокожую принцессу красоты (по версии производителей сыра «чеддер») из Фон-Дю-Лака, штат Висконсин, в казино Лас-Вегаса, где бывшая принцесса, ныне девушка по вызову, обучилась всяким штучкам и сменила масть на синюю.
Синь не дура какая, чтобы казнить курицу, несущую золотые яйца, пусть лучше курочка понежится между ее восхитительными силиконовыми полусферами. На Зверье она срубит достаточно, чтобы с почетом сойти со сцены, и уж она для них расстарается — пусть даже ей придется изображать удовлетворялку для инопланетян или черничный оладушек.
Синь всегда отличалась настойчивостью и методичностью. На заре своей карьеры — то есть после того, как ее поперли из барменш, потому что постоянно проливала напитки, и до того, как заняла должность штатной стриптизерши (у шеста на сцене было не так заметно, что с чувством равновесия она не дружит), — Синь успела сняться в парочке малобюджетных порнофильмов. На съемочной площадке она подружилась с будущей звездой по имени Лотта Вульва, которая дала ей почитать книгу про метод Станиславского.
— Научишься отстраняться, так хоть не будешь блевать на партнеров. Режиссеры этого терпеть не могут, — напутствовала ее Лотта.
С тех пор метод Станиславского не раз выручал Синь. Ее персонаж теперь мог заниматься чем угодно, любой гадостью, а она про себя делала ставки и подсчитывала выигрыш или проверяла в уме приход-расход. (Да уж лучше погрузиться в воспоминания о том, какая у тебя была белая кожа, прямо молочко от голштинской коровы, чем переживать из-за гнуси реальной жизни.)
Через шесть месяцев Синь турнули из кинобизнеса как профнепригодную из-за дефекта, который один режиссер определил как «слишком мало сисек, нечем кадр заполнить». Тут уж никакой Станиславский помочь был не в силах.
Синь вернулась в бар (стриптиз-подиум подождет), подавала клиентам не больше бокала пива за раз, чтобы не разлить, и долго ли, коротко, скопила на операцию по увеличению бюста. С такими грудями путь на сцену ей был открыт. Лет до тридцати она танцевала, а потом ее вытеснили более устойчивые конкурентки. Уроки машинописи в школе она в свое время прогуливала, так что ничего не оставалось делать, как податься в эскорт-услуги.
— Ну и работка, доставка отсосников на заказ, — жаловалась Синь соседке по комнате.
— Двадцать минут, чтобы клиент поимел кайф, иначе деньги обратно. Да еще и агентство большую часть забирает. Так я никогда не выбьюсь в люди.
— А ты будь похитрее, — однажды посоветовала ей соседка, официантка из «Венецианца».
— Посмотри вон на «Синих мужиков». Если бы они не выкрасились, на помойке бы играли. На пустых консервных банках.
Так все и началось. Низложенная принцесса красоты (по версии производителей сыра «чеддер») из Фон-Дю-Лака подобрала стойкую краску для кожи, сфотографировалась, разместила рекламку в бесплатных газетках погрязнее — и на свет появилась Синь. Она бы и без маленьких хитростей прожила: большинство мужиков трахают все, что движется. Но оказалось, за синеву замечательно платят.
Синь трудилась не покладая рук, и ее сбережения выросли до того, что уже просматривалась возможность бросить ремесло. Но именно тогда она осознала, что, перекрасившись, легче осуществить голубую мечту любой шлюхи или стриптизерши: поймать богатенького дурачка, который заберет ее отсюда, осыплет золотом и возведет в ранг любимой игрушки.
На крупные пьянки-гулянки она не ходила, пока не подвернулось Зверье. Уж этим подавай все сразу — и стриптиз посмотреть, и потрахаться. И неважно, откуда у мудаков бабло, главное, что оно есть. И много. И, похоже, парни все просадят. Почти полмиллиона баксов уже покоилось в ее безразмерной косметичке, и Синь — настоящая Синь, а не персонаж, ублажающий Зверье, — тайком прикидывала, куда вложить деньги.
Помнится, дверь гостиничного номера ей открыл высокий тощий парень по имени Дрю.
— Привет. Мы тут посоветовались. Знаешь, чего нам всем больше всего хотелось, когда были мальчишками? Тряхнуть мошной. Оттянуться по полной.
— Трясите и оттягивайтесь, — обрадовалась Синь.

— Мы просто хотели со вкусом кутнуть, — оправдывается Леш.
— Понятно, — отвечает Томми.
— Здорово было, — сообщает Леш.
— Главное — качество, — соглашается Томми.
— А теперь не хватает пары баксов, чтобы со вкусом закончить.
— И вам надо, чтобы и я присоединился?
— Да нет, шеф. Ты нам нужен для других целей. Дай нам денег, и мы закончим банкет и расплатимся по обязательствам. За машину и так далее.
— А уж когда и мои деньги кончатся, я могу вмешаться.
— Конечно, если захочешь. Так как у тебя с финансами?
— Леш, ты под кайфом?
— Ясное дело.
— Ну конечно. Ясное дело. О чем, бишь, я? — Томми перестал волноваться: вряд ли Леш заметит, что он теперь вампир. Да и остальные из ночной смены универсама явно не в себе.
— Леш. На диплом я не наработал, в отличие от тебя. Только в бизнесе есть кое-какие принципы. А ты их нарушаешь. Как можно просаживать на шлюх денежки за прокат машины?
— Чья бы корова мычала, Флад, — обижается Леш.
— Сам живешь с вампиршей.
— Она такая красавица, — парирует Томми.
— Ага, охренеть, как это важно. Для вампирши-то.
— Леш сурово смотрит на Томми поверх темных очков.
— Для секса важно, — настаивает Томми и хочет добавить, что все было замечательно.
Только Леш уже вроде как употребил это слово, когда описывал свою синюю шлюху.
— В общем, я подвел базу. Гони монету.
— Какая еще база? Ни хрена ты не подвел.
— Томми уже замахивается, чтобы хлопнуть Леша по груди (это у Зверья в обычае — хлопать друг друга по груди), но вовремя останавливается.
Еще ребра приятелю сломаешь. С вампирской-то силищей.
— Побереги свою впалую грудь, — говорит Томми.
— Твоя рыжая вампирша в подметки не годится синей даме. Наша вашу бьет в кун-фу. — Леш кудахчет, становится в боевую стойку, размахивает руками, поскальзывается и шлепается на задницу. Захлебнувшись смехом, Леш кашляет.
— Серьезно, чувачок, если не выручишь, нам через шесть часов кранты. Я учил арифметику.
— Возвращайтесь на работу, — советует Томми.
— Вчера ночью мне Клинт звонил. У него завал. Срочно требуются складские рабочие в ночную смену.
— Не дашь? — Леш снимает очки.
— Нет.
— Так нас не выгнали?
— Судя по всему, нет.
— Отлично. Возвращаемся на работу. Мы ей так и скажем. Нас вызывают на работу.
— Чего вы ее из Вегаса сюда-то притащили? Шла бы себе восвояси.
— Хотелось, чтобы все было чинно-благородно.
— Ну да. Все, давай, уходи.
Леш поднимается на ноги и, вцепившись в перила, пристально глядит на Томми.
— Ты здоров? Какой-то ты бледный.
— У меня разбито сердце и паршиво на душе, — объясняет Томми.
Как ни противно, но налитые кровью глаза Леша пробуждают в нем аппетит.
— Ладно. — Леш выходит на улицу через оборудованную всеми средствами безопасности дверь.
У задней двери лимузина Леш оборачивается:
— Не хочешь синенькую под бочок? Тоску разгонишь. Мы угощаем.
— Спасибо, обойдусь.
— Полный набор услуг. Все, что пожелаешь.
— Благодарю. Не для моего разбитого сердца.
— Как знаешь.
Леш открывает дверцу машины, и на асфальт выпадают Дрю и Трой Ли. Целое облако конопляного дыма возносится к небесам.
— Блин, чувак. Не видишь, дверь, — бормочет Дрю, тощий и грязный.
— Глянь-ка, кто это, — сипит Трой Ли, азиат, единственный из Зверья, кто обучен кун-фу.
— Это ведь наш бесстрашный вождь.
— Давайте на работу, — советует Томми.
— Сейчас еще только семь. До одиннадцати успеете прочухаться, и марш в ночную смену.
«Ни за что не доберутся», — думает он про себя.
— Так и сделаем. — Леш загружается в лимузин.
— Эй, Барри, слезай со скалы. Сейчас моя очередь, а потом — Джеффа. Синь, только ухо ему не подставляй. Вот попрошу тебя подставить рот, а ты и не услышишь.

Томми захлопывает оборудованную всеми средствами безопасности дверь и прячет лицо в ладонях. Вот тебе и Зверье, его команда. Они подобрали Томми, когда он был один-одинешенек во всем городе, выдвинули в бригадиры, и если Томми верно ухватил интонации Клинта, когда тот позвонил во второй раз, то стоит только Зверью появиться на работе (и четырех часов не пройдет), как Томми не поздоровится.

Семь
Список

Пока Джоди принимала душ, Томми составил список.

1.	Еда.
2.	Стирка.
3.	Новая квартира.
4.	Зубная паста.
5.	Восхитительная павианья любовь.
6.	Чистящее средство.
7.	Уничтожить вампира.
8.	Услужающий.

— Что за «сужающий»? — спрашивает Джоди. Перед глазами у нее все плывет.
— Что надо сузить-то?
— Услужающий, не сужающий, — уточняет Томми.
— А с него что толку? — не понимает Джоди.
— Зачем нам ссуда?
— Не ростовщик, а слуга! Который сможет подсуетиться днем, пока мы в отключке. Как я для тебя когда-то.
— Ах вот что. Ну, ума палата. Бумажка выпадает у Томми из рук.
— Чего, чего?
Джоди поднимает с пола список и подходит к кофеварке, скучающей на барной стойке.
— Душу бы отдала за большую чашку кофе.
— Я тебе не палата, — возмущается Томми.
— Ну да, да, да. Неважно. И сколько у нас времени на весь этот список?
— Я заглянул в календарь. Восход солнца в 6.53. В нашем распоряжении почти двенадцать часов. Зимнее солнцестояние. Потемки.
— Солнцестояние? О господи, ведь Рождество на носу.
— И что?
— Ау. Покупки.
— Ау. У нас есть оправдание. Мы покойники.
— Моя мать не в курсе. Надо ей прикупить какую-нибудь гадость. А как насчет твоих родственничков?
— Боже ты мой, меня ведь ждут на Рождество дома в Индиане! Давай-ка составим список по новой!
— Займись. Мне еще надо волосы посушить. Новый список гласит:

1.	Рождественские подарки.
2.	Позвонить домой.
3.	Еда.
4.	Слуга-посыльный.
5.	Жаркая обезьянья любовь.
6.	Чистящее средство.
7.	Писательство.
8.	Уничтожить мерзкого старого вампира.
9.	Новая квартира.
10.	Стирка.
11.	Зубная паста.

— Выброси обезьянью любовь, — протестует Джоди. — Вдруг мы потеряем список и кто-нибудь его найдет?
— А насчет вампира лучше, что ли?
— Вычеркиваю любовь и исправляю вампира на Илию. — Джоди просматривает список.
— Выкидываю чистящее средство. Вписываю «купить кофе».
— Мы не можем пить кофе.
— Зато нюхать можем. Жить без кофе не могу. Это как жажда крови, только на другом культурном уровне.
— А вот жажду крови...
— ...поставим повыше.
— Добавь еще бутылочку виски. Тоже надо прикупить.
— Эй, писака, мы же вместе будем работать по списку.
— Мне алкоголь не продадут. Годков не хватает.
Джоди делает шаг в сторону и кивает:
— Хорошо. Это все?
— Так точно. — Вид у Томми невинный и благостный.
— Превосходно. Прежде чем связываться с ума палатой, надо было спросить у нее документы.
— Ну, ты, полегче на поворотах!
— Шучу. А что мы сделаем с виски?
— С его помощью мы кое-что из списка вычеркнем. У меня мысль. Не забудь захватить кошелек.
— А что Зверью от тебя было надо?
— Двадцать тысяч.
— Надеюсь, ты послал их подальше?
— Их и слать не надо было.
— А подозрений насчет тебя у них не появилось?
— Да нет пока. Леш сказал, что я какой-то бледный. Я им посоветовал вернуться в магазин. Вот если Клинт что-то знает...
— Какой мудрый поступок. Можно еще и объявление дать: «Пара молодых вампиров ждет не дождется, когда их выследит и убьет злобная неотесанная деревенщина».
— Хо-хо. Неотесанная деревенщина. Забавно. Включи в список еще какой-нибудь крем-загар. Бледность меня выдает.

В семь часов вечера за три дня до Рождества на Юнион-сквер полным-полно покупателей. Широко раскинулась деревня Санта-Клауса, конца-краю не видно очереди из детишек и родителей, в глазах красно от бесчисленных ворот и калиточек, обитых алым бархатом. Тут же сгрудились и уличные артисты (в обычный день в пять вечера их бы уже и след простыл) — жонглеры, фокусники, «роботы», выкрашенные бронзовой краской или серебрянкой; за пару монеток они охотно пройдутся перед вами механическим шагом — и даже несколько «живых скульптур».
Больше всего Джоди нравится золотая фигура в костюме бизнесмена — актер может часами сохранять неподвижность в такой позе, будто на ходу попал в стоп-кадр. Зрители фотографируются с ним и пытаются заставить пошевелиться (ни у кого не получается). В портфеле, который деловой человек держит в руке, имеется щель для монет и банкнот. Рука дающих не оскудевает.
— Когда-то этот тип меня просто пугал, — шепчет Томми.
— Теперь-то я вижу, как он дышит. И ауру вокруг.
— Однажды я пялилась на него целый обеденный перерыв — пальцем не шевельнул, — так же тихо отвечает Джоди.
— Как же ему, наверное, жарко летом, под слоем-то краски!

Внезапно ее пробирает дрожь при мысли об Илии, старом вампире. Каково ему там, в бронзовом футляре! Да, конечно, формально старикашка ее убил, но благодаря ему перед ней открылся удивительный и восхитительный новый мир. С одной стороны, он убил ее для забавы, сам ведь признался, но с другой — ему было так одиноко.
Джоди берет Томми под руку и целует в щечку.
— Ты чего это вдруг?
— А того, что ты рядом. Что там у нас первым по списку?
— Рождественские подарки.
— Пропускаем.
— Жаркая обезьянья любовь.
— Вон в витрине мастерская Сайты, там и устроимся.
— Ты серьезно?
— Нет, конечно.
— Тогда перейдем к виски.
Джоди так стремительно выхватывает у Томми список, что большинство людей и не заметило бы.
— Теперь я решаю! Покупаем мне новую кожаную куртку.

«Я БЕЗДОМНЫЙ, И КТО-ТО ПОБРИЛ МОЕГО БОЛЬШОГО КОТА» — вот что теперь написано у Уильяма на картонке. На Чете по-прежнему свитер Джоди. На приближающихся вампиров огромный кот смотрит с подозрением.
У Томми в руке бутылка виски «Джонни Уолкер».
— С Рождеством.
Уильям осторожно принимает бутылку и запихивает в карман пальто.
— А денег дать? Все дают.
— Мы — не как все, — говорит Джоди.
— Как самочувствие?
— Отличное, а что? Просто замечательное. Если не считать, что у меня нет крыши над головой, а вы, ребятки, побрили мне кота.
— Кто-то вчера ночью упился в сосиску.
— Да, я напился, ну и что? А сегодня мне хорошо.
— На меня подействовало так же, — сообщает Томми своей девушке.
— Да ты помнишь. Прилив энергии.
Джоди отмахивается от него.
— А легкости в голове не наблюдается?
— Когда проснулся, легкое похмелье было. Пара чашек кофе — и все как рукой сняло.
— Блин! — вылетает у Джоди.
— Спокойно, — Томми касается ее плеча, — доктор Флад тебя вылечит. Может быть.
Джоди тихо рычит в ответ. Томми слышит.
— Знаете чего... — говорит Уильям, когда поток пешеходов слегка редеет и можно расслабиться и не так бить на жалость.
— С деньгами напряженка, но если уж вы настроились на добрые дела... Как насчет сисек рыжей?
— Ах ты, какашка, — кидается на Уильяма Джоди.
— Дорогая! — Томми придерживает ее за рукав новой кожаной куртки.
Мало ли что. Если Джоди свернет мерзавцу башку, идея может не сработать.
— Я вам не секс на закуску...
— Ты съела что-то не то? — скалится Томми.
Джоди разворачивается к нему. Глаза ее мечут молнии.
— А ну вычеркивай обезьянью любовь из списка!
— Господи, ну и стерва, — бормочет Уильям.
— Месячные, да?
Томми быстренько обхватывает Джоди, приподнимает и уносит за угол. Девушка извивается и брыкается.
— Пусти меня. Я ему не сделаю ничего...
— Хорошо, хорошо...
— ...особо плохого.
— Так я и думал. — Объятия Томми по-прежнему крепки.
— Отправляйся-ка лучше в «Уолгринс», а я закончу с котовладельцем.

Добропорядочное семейство, обвешанное подарками к Рождеству, смотрит на них с улыбкой, принимая за юных любовников, которым до того приспичило, что на посторонних уже плевать.
— В сторонку, — шепчет папаша жене. Обычный человек и не расслышал бы.
— Гляди-ка, опять мастерская Сайты, местечко в самый раз. Еще чуть-чуть, дружок, и мы бы прямо на глазах у детишек... Приняли бы дети нас за эльфов, а?
Папаша гонит свое семейство дальше по улице.
— Здорово, — продолжает Джоди.
— Всем напоказ.
— А что, круто. — Томми всего девятнадцать, до Джоди он никого регулярно не трахал, и ему все кажется, что у него за душой что-то тайное, сокровенное, не то, что у прочих людей.
Как они только могут думать о чем-то другом, недоумевает он.
— Наверное, пахло бы мятой, — высказывается Томми.
— Что пахло бы?
— Эльфийский секс.
— Отпусти меня.
— Только не обижай бродягу с котом.
— Не буду. Встретимся через пять минут в аптеке. Так-то лучше.
— Пять минут, — мечтательно произносит Томми.
— Нет, пожалуй, корицей, а не мятой.

Парочка бледнолицых гордо шествует по проходам аптеки «Уолгринс», всем своим видом демонстрируя презрение к тупым мещанам и насмешку над условностями традиционной культуры. Особенные, сразу видно. Избранные. Элита — взять хоть обостренные чувства и повышенную восприимчивость. Насквозь всех видят, читают в душах, люди для них — открытая книга. Что же они не прозрели грядущего, провидцы, когда столкнулись с тощим парнем во фланелевой рубашке?
— Давай у ребяток спросим, — говорит рубашка.
— Сдается мне, они на герыче сидят.

Джаред Белый Волк и Эбби-Натуралка отрываются от витрины с тушью для ресниц, где они высматривали что-нибудь, не вызывающее аллергии. А то у Эбби из глаз весь вечер так и течет, весь макияж поплыл, и теперь девушка куда больше напоминает грустного клоуна, чем ей хотелось бы. Джаред будто старается спрятаться за Эбби. Странное зрелище получается: Джаред на голову ее выше.
С парнем во фланелевой рубашке — рыжая, бледная и потрясающе красивая девушка, обвешанная пакетами с косметикой.
«Вот это да, — думает Эбби, — все бы отдала за такие волосы».
— Томми, оставь несчастных в покое, — говорит рыжая.
— Нет, подожди-ка. — Рубашка замечает Эбби и улыбается.
— Ребятишки, вы не в курсе, где здесь шприцы?
Эбби смотрит на Джареда, Джаред смотрит на фланелевого.
— Их так просто не купишь, — говорит Джаред, застенчиво поигрывая бахромой своих кожаных штанов; Эбби шлепает его по руке.
— Шприцы только по рецептам, — говорит она.
— Я правда похож на наркомана? — Джаред картинно смахивает волосы со лба.
Голова у него бритая за исключением челки, которая достает до подбородка, — в самый раз, чтобы ею картинно потрясать.
— Значит, типа подзагрузиться надо. Дербануться там, все такое...
— Спасибо за информацию, — говорит фланелевый.
Рыжая уже прошла дальше.
— Решил ширнуться, а без машинки никуда. Пока, ребятишки. Красивая маечка у тебя.
Эбби глядит на свою футболку (разумеется, черную) с изображением какого-то поэта, передранным с гравюры восемнадцатого века.
— Можно подумать, ты знаешь, кто это.

— Она идет во всей красе
Светла, как ночь своей страны.
Вся глубь небес и звезды все
В очах ее заключены,
Как солнце в утренней росе,
Но только мраком смягчены,
— немедленно цитирует красавчик в рубашке, подмигивает и скалит зубы. — Байрон — мой герой. Привет.
И парень поворачивается к ним спиной.
Эбби подскакивает к нему и теребит за рукав:
— Слышь, пунктов обмена шприцов в городе полно. Программа профилактики СПИДа. В «Бей Гардиан» они все перечислены.
— Спасибо, — говорит фланелевый.
Эбби опять хватает его за рукав:
— Мы собираемся в «Diac Кат». Там сегодня готическая программа. Дом пятьсот по Четвертой улице. У меня там барыга знакомый. Герыча всегда можно перехватить.
Парень в рубашке кивает и смотрит сначала на Байрона, а потом Эбби в лицо.
«Блин горелый. Это он пялится на мой размазанный макияж».
— Благодарствую, миледи, — церемонно отвечает парень.
И вот его уже нет, растворился в темных дебрях отдела гигиены.

— Алло, гараж? — возникает Джаред.
— Парень из телеящика сбежал, да? — Джаред Белый Волк частенько смотрит телеканал «Ник эт Найт», когда отрывается от возделывания собственной внешности.
Эбби упирается кулачками в хилую Джаредову грудь.
— Ты видел? Видел?
— Что я должен был видеть? Совсем куку?
— У него клыки.
— И у меня клыки. — Джаред достает из кармана парочку сверкающих вампирских клыков, по качеству не уступающих зубным протезам, — у всех клыки.
— Но у него они выросли прямо на глазах! Сама видела. Пошли. — Эбби хватает Джареда Белого Волка за зубчатые лацканы и тащит за собой.
— Хочу согреться перед клубом.
— Только леденцов купим. Косяки совсем высушили глотку.
— Побыстрее. — Пряжки на туфлях Эбби так и звенят, когда она волочит Джареда через отделы губной помады и средств по уходу за волосами.
А то ведь положит глаз на что-нибудь и застрянет.
— Ладно, — бурчит Джаред.
— Только отыщи мне какого-нибудь умника-разумника. Ты ведь не хочешь отирать мне слезы всю ночь?
— Попробуй черную помаду, — советует Томми, когда они с Джоди подходят к дому, нагруженные покупками.

Из головы у него не идет встреча в аптеке. Он ведь неплохо знает поэзию Романтизма. И вот, пригодилось. Впервые после школы. Одно время Томми изображал из себя романтического героя и вынашивал мрачные строфы. Крепко сжатые зубы очень шли к образу. Только захолустью всякие красоты ни к чему.
«Перестань наконец скрипеть зубами, — бывало, кричала мать, и рифмы моментально вылетали из головы. — А то они у тебя сотрутся, и будешь с искусственной челюстью, как тетя Эстер».
Томми куда больше волновала борода тети Эстер, он сам бы не отказался от такой. Вот здорово бы было: глядеть вдаль и печально поглаживать бородку!
— Вот-вот, — отвечает Джоди.
— Всем надо продемонстрировать, что я бессмертная и сосу кровь.
— Откуда этот сарказм?
— Это радость.
— Ну-ну.
— А вот люди не обрадуются, когда узнают, что мы вампиры, на хрена тебе надо было показывать клыки в аптеке?
Томми едва не роняет покупки на землю. За весь вечер она слова ему насчет этого не сказала. Он уж надеялся, не заметила.
— Это вышло случайно.
— Ты назвал эту девчонку «миледи».
— Она была так поражена, что я знаю Байрона.
— А насчет Байрона какого фига выеживался?
— Ничего подобного.
— Знаток хренов. — Джоди останавливается у надежно закрытой двери и роется в карманах куртки в поисках ключа.
Томми топчется рядом.
— Я ведь еще новичок. По-моему, у меня все получается. Моя смертельная бледность произвела впечатление на дамочку из пункта обмена. — Томми достает из сумки парочку стерильно упакованных шприцов.
— Поздравляю. Теперь ты ВИЧ-положительный наркоман...
— Просто шикарно. — Томми приклеивает на лицо улыбку дорогой проститутки мужского пола. Итальянца, пожалуй.
— ...который выделывается на людях, — заканчивает Джоди.
«Черт, улыбочка-то не действует».
— Перестань, я же новичок. Без клыков у меня губы не смыкаются как надо.
Джоди поворачивает ключ и распахивает дверь.
На ступеньках лестницы возлежит Уильям с котом на груди. Оба спят.
— Видишь, сработало, я же говорил, — радуется Томми.
Джоди входит и закрывает за собой дверь.
— Ты первый.
Через пятнадцать минут, когда наполненные кровью шприцы лежат в холодильнике, Томми говорит:
— Все-таки здорово быть вампиром.

Вонь вонью, но когда Томми вонзил клыки в Уильяма, ему было никак не отделаться от ощущения, что еще чуть-чуть — и он сменит ориентацию. Однако стоило протереть шею жертвы ваткой со спиртом (предусмотрительно приобретенными в аптеке) и вспомнить, что самые культурные вампиры — бисексуалы, как сознание захлестнула жажда крови и все сомнения показались чепухой.
Сейчас у Томми на душе полегче — вопрос пропитания на какое-то время решен. Если только кореша из магазина не грохнут их в ближайшие несколько дней, можно будет сполна вкусить удовольствий вампирской жизни.
Насупившись, Томми говорит Джоди:
— Все-таки у меня совесть неспокойна. Расправились с несчастным бездомным алкоголиком.
— Можем попробовать поохотиться на людей. Укокошим парочку-другую, — весело отвечает Джоди.
В уголке рта у нее запеклось немного крови.
Томми лижет палец и вытирает кровь.
— Зато у его бритого кота теперь прекрасный свитер.
— Мой любимый свитер, — деланно хнычет Джоди.
— К тому же мы дали ему крышу над головой.
— И если употреблять понемножку, по капельке, ему только лучше будет. По-моему, я выпил чуть-чуть.
— Если дозы маленькие, мы не сопьемся.
— Как ты себя чувствуешь, кстати? — спрашивает Томми.
— Лучше. Вроде опохмелки. А ты?
— Максимум два пива. Все в норме. Как ты насчет эксперимента?
Джоди смотрит на часы:
— Времени нет. Завтра вечером.
— Хорошо. Что там дальше по списку? Вроде обезьянья любовь.
— Томми, нам нужна дневная прислуга. И нам необходимо переехать.
— Как насчет Аляски?
— А как насчет места проживания, где нас не достанут ни Зверье, ни инспектор Ривера?
— Так ведь лучше Аляски и не придумаешь. Во-первых, зимой там вроде как темно двадцать часов в сутки. Есть когда разгуляться. А во-вторых, я читал, что, когда приходит смертный час, эскимосы оставляют своих стариков умирать прямо во льдах. Чем не закусончик?
— Шутишь?
— Вот такие пироги с котятами. То есть с эскимосами.
Джоди (рука на бедре) смотрит на Томми с приоткрытым ртом, будто ждет продолжения. Но Томми молчит, и Джоди произносит только:
— Мне пора сменить обличье.
— В волка превратиться?
— Переодеться, труп ты ходячий.
— Я думал, ты умеешь превращаться.
Томми кажется, что про Аляску он придумал здорово. Просто Джоди постарше будет, вот и притворяется, что все его идеи гроша ломаного не стоят.
— А с Уильямом все получилось, — заявляет он в свое оправдание, распихав по местам покупки.
— Мысль была неплохая, — подтверждает Джоди из недр платяного шкафа.
— Ну вот. И с Аляской мысль неплохая.
— Томми, на всей Аляске проживает девять с половиной человек. Не слишком ли на виду мы окажемся?
— Там все бледные. У них большую часть года солнца нет.

Джоди появляется на свет божий в маленьком черном вечернем платье и туфлях-лодочках в стиле «трахни меня».
— Я готова, — оповещает она окружающих.
— Ух ты, — вырывается у Томми. Все умные рассуждения напрочь вылетают из головы.
— Красная помада «Феррари» — не очень вызывающе?
— Тебе идет. — Жаркая обезьянья любовь, так и стучит у него в голове.
Вот такой Томми ее и полюбил. Во всей этой суете, среди всех опасностей Томми находит время подумать о своих чувствах.
Джоди приподнимает груди. Пышный бюст чуть не вываливается из платья.
— Не слишком?
— В самый раз. — Выставив вперед руки, Томми направляется к ней.
— Дай потрогать.
Джоди умудряется прошмыгнуть мимо него в ванную.
— Товар не про тебя. Мне пора идти.
— Нет, нет, нет, — протестует Томми.
— Жаркая обезьянья любовь.
Через порог он смотрит, как Джоди мажет губы ярко-красной помадой, хмурится, стирает и достает из косметички другую.
— Когда вернусь.
— Куда ты? — спрашивает Томми. Сексуальная неудовлетворенность делает его немногословным.
Помада теперь красно-коричневая.
— Нанять твоего услужающего.
— В таком наряде?
— Это технология, Томми. Вот так я тебя и захомутала.
— Когда мы встретились, ты была одета иначе.
— Правильно. Но ты бросился за мной вдогонку, я тебя привлекла сексуально. Не так разве?
— Ведь это же было в самом начале. Теперь чувство углубилось.
И расширилось. Но это не повод, чтобы куда-то сваливать, когда он так возбужден.
Джоди подходит к нему и обнимает за шею. Руки Томми касаются ее обнаженной спины. Брюки делаются ему тесны, а клыки удлиняются.
— Когда вернусь. Обещаю. Ты мой парень, Томми, я сама тебя выбрала. Навсегда. А сейчас я постараюсь подыскать человечка, который поможет нам с переездом и будет исполнять дневные поручения.
— Тебя ограбят и изнасилуют.
— Не обязательно.
— Так и будет. Ты на себя посмотри.
— Все схвачено. За дело берусь я.
— Давай лучше дадим объявление в Интернет.
— Не будем мы давать никакого объявления. У нас цейтнот. Надо прибраться в квартире и постирать. Вот и займешься, пока я ищу прислугу.
— Услужающего.
— Один хрен. Я тебя люблю.
«Ну стерва! Умеет подлизаться».
— Я тоже тебя люблю.
— Я беру один из твоих мобильников. Всегда можешь позвонить.
 — Они ведь даже не активированы.
— Так активируй. Чем быстрее я отсюда уберусь и проверну все дело, тем скорее мы сможем заняться жаркой обезьяньей любовью.
«Она аморальна! Прямо монстр какой-то! Но ведь вот она, рядом. И лишь жалкие тряпочки прикрывают ее наготу»!
— Ладно, — вздыхает Томми.
— Не наступи на кота, когда будешь выходить.

Спустя каких-то двадцать минут после ухода Джоди Томми решает, что стирка и уборка подождут и лучше ему самому заняться поисками услужающего. Маленькое черное платье — это, конечно, неплохо, но обойдемся и без него.
Дом Томми покидает, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться об Уильяма с Четом.

Восемь
Она идет во всей красе

Джоди шествует по Коламбус-авеню уверенной походкой модели. Поднялся ветер, клочья холодного тумана — или это призраки отвергнутых поклонников? — щекочут ей кожу. Как сладко превратиться из жертвы (ах, на меня сейчас нападут, за углом прячется убийца, а по пятам идет насильник) в охотника! Томми никогда не понять, как это здорово — шагать по темной ночной улице и упиваться сознанием, что ты здесь сильнее всех и тебе некого и нечего бояться. Пока Джоди не превратилась в вампира и не прошлась в новом качестве по городу, она и ведать не ведала, что в ее душе, как и у всякой женщины, постоянно жил страх. Мужику не постичь этого. Отсюда вечернее платье и туфли на каблуках — дополнительный вызов. Пусть какой-нибудь недоразвитый самец только осмелится посмотреть на нее как на жертву! Хотя, по правде говоря, до прямого столкновения дошло только раз — и то тогда на ней была мешковатая футболка и джинсы. Джоди обожает драться. Само сознание, что она может отметелить любого мудака, веселит ей душу. Это ее маленький секрет.

Когда страха нет, город превращается в настоящий карнавал чувств. Нет больше тревоги и беспокойства, мрак ничего не скрывает, желтый цвет не настораживает, дым не обязательно указывает на пожар, а бормотание четырех китайцев, прилипших задницами к машине, становится безобидным трепом. Джоди слышит, как при ее появлении у них учащается сердцебиение, вдыхает смрад пота, чеснока и оружейной смазки. Ей знаком запах страха и надвигающейся опасности, сексуального возбуждения и покорности, хотя она и не смогла бы его точно описать. Вонь — она и есть вонь. Все равно что цвет.
Попробуйте-ка описать синий цвет, не употребляя при этом слова «синий».
Вот видите!
В такой поздний час народу на улице не так много, хотя выпивохи еще переползают из бара в бар, из дверей ресторанов выходят отужинавшие, в сторону стриптиз-клубов Бродвея шагают студенты, а из «Коббс комеди клаб» высыпала шумная толпа досмеивающихся зрителей — все вокруг вызывает у них веселье, они несут с собой тепло, и сигаретный дым, и запах духов. Здоровая розовая аура окружает их.
Китайцы у машины — те еще ребятишки, но на Джоди они вряд ли нападут. А жалко. Один из них (у которого пушка) шипит что-то на кантонском диалекте, похабщину небось какую-нибудь, по тону заметно. Джоди на ходу поворачивает голову и с широкой дружелюбной улыбкой кричит:
— Эй, ходя, отсоси!
Азиаты суетятся и размахивают руками, тот, что поумнее (от него так и смердит страхом), удерживает типа с пистолетом. Молодец, жизнь корешу спас.
«Девчонка точно из полиции. Или из дурки сбежала. Какая-то она не такая».
Китайцы опять прижимаются к своей изукрашенной «хонде», возбужденные и расстроенные. Джоди усмехается и сворачивает в переулок.
«Это моя ночь, — шепчет она про себя. — Моя и больше ничья».

На узкой улочке перед ней всего один прохожий. Аура у него словно перегоревшая лампочка: черно-серая в крапинку. Спина у мужчины сгорблена, в его неуклюжих движениях сквозит мрачная решимость, будто он знает, что если остановится, то уже не сдвинется больше с места. Похоже на правду, кстати сказать. На нем мешковатые вельветовые штаны, при ходьбе они даже не шелестят, а пищат по-мышиному. Порыв ветра доносит до Джоди резкий запах неопрятности, затхлого табака, страшного, хронического недуга и отчаяния.
Настроение у Джоди падает.
Ладно. Мрак и ночь окутывают ее плотным уютным покрывалом, и ничто не может ей помешать.
Джоди нарочно шаркает ногами по мостовой, чтобы прохожий услышал. Тот идет не останавливаясь, медленно, нетвердо. Когда Джоди уже совсем близко, мужчину заносит в сторону и разворачивает, словно автомобиль при резком торможении.
— Привет, — говорит Джоди. Мужчина улыбается:
— Бог мой, какая красотка! Прогуляешься со мной?
— Не откажусь.
Через несколько шагов мужчина говорит:
— А ведь я при смерти.
— Я догадалась.
— Все хожу и хожу. И думаю.
— Вечерок в самый раз.
— Холодновато. Но я не чувствую. У мена полный карман обезболивающих. Хочешь пилюльку?
— Спасибо. Мне без надобности.
— Чтобы подумать о жизни, надо от нее отрешиться.
— Самое время.
— Хорошо бы напоследок поцеловать красивую девушку, вот о чем я думал. Больше мне от жизни ничего не надо.
— Как вас зовут?
— Джеймс. Джеймс О'Мэлли.
— Джеймс. Меня зовут Джоди. Рада познакомиться.
И Джоди жмет мужчине руку.
— А я-то как рад, — изящно кланяется Джеймс.
— Уверяю вас.
Она обхватывает его лицо ладонями и целует в губы, нежно и долго. Когда Джоди наконец отрывается от его уст, оба улыбаются.
— Как хорошо, — вздыхает Джеймс О'Мэлли.
— Истинная правда, — подтверждает Джоди.
— Мое последнее желание исполнилось, — шепчет Джеймс.
— Я рад. Спасибо.
— А я-то как рада, — выдыхает Джоди.
— Уверяю вас.
И она обнимает его за хилые плечи одной рукой, а другой придерживает голову, как младенцу. Легкая дрожь пробегает по телу Джеймса, пока Джоди пьет.
И вот его старая одежда, сложенная стопкой, уже у вампирши под мышкой. На тротуаре сереет кучка праха — вот и все, что осталось от Джеймса О'Мэлли. Джоди размазывает прах ровным слоем по тротуару и выводит пальцем на сером фоне: «Прекрасный поцелуй, Джеймс».
Когда она удаляется, из кармана брюк Джеймса выпадают маленькие песочные часы. Порыв холодного ветра несет их по мостовой.

У контролера, торчащего в дверях клуба «Глас Кат», вид такой, будто ему прямо на башку (вымазанную предварительно клеем) ощипали парочку воронов. Черные перья беспорядочно торчат в разные стороны. Из клуба доносится музыка — словно роботы трахаются, хоть это им и не по душе. Иначе зачем так брюзжать и жаловаться. Громко, монотонно и ритмично. Европейские роботы, что возьмешь.
Томми слегка ошарашен. Клыки у черноголовика побольше, чем у самого Томми, лицо бледнее, а через губы продето целых семнадцать серебряных колец (Томми подсчитал).
— Теперь уж и не свистнешь как следует, да? — интересуется Томми.
— Десять долларов, — сухо отвечает перьеносец.
Томми протягивает деньги и удостоверение личности. Контролер проверяет документы и помечает Томми запястье красной черточкой. Мимо проносится компания японочек, наряженных как викторианские куклы. У каждой на запястье красная черта, словно они не косяки забивали на улице, а весело резали себе вены. И эти больше похожи на вампиров, чем Томми.

Пожав плечами, Томми входит. Упыри обступают его со всех сторон, из всей компании Томми гораздо больше похож на простого смертного. Пока Джоди выискивала подарочек погаже для своей мамаши, Томми отоварился в лавке «Ливане» — черные джинсы и черная кожаная куртка. Бедняга ведать не ведал, что ему больше пригодилась бы черная губная помада и что-нибудь густо-синее для волос. Фланелевая рубашка тоже не катила. Типа на вечеринку к изысканной нечисти приперся монтер-замухрышка — чинить посудомоечную машину.
Женские голоса затянули какую-то кельтскую хреновину. Под техноритм. Бубнили и пищали роботы. Утомились, видать.
Томми пробует пропускать музыку мимо ушей, как учила Джоди. Но оказывается, световые эффекты и черные одеяния очень уж раздражают его обостренные органы чувств. Молодой вампир пытается сосредоточиться на лицах, на аурах, отыскать в облаках духоты, лака для волос и пачулей девушку, которую встретил в аптеке.
Раньше стоило Томми попасть в толпу, как он сразу терялся и стушевывался. Но теперь — дело другое, он выше всех этих размалеванных и разряженных существ, лучше, человечнее. Они ему не ровня, вся эта дебильная тусовка, и вряд ли тут дело в обостренных чувствах.
— Салют! — Чья-то рука хватает его и втягивает в толпу.
Томми чуть было не сбивает с ног какую-то девицу.
— Чувак!
— Привет, — растерянно бормочет Томми.
— Ух ты!
Это девчонка из аптеки. Тощенькая, маленькая (на полторы головы ниже Томми), похожая на беспризорницу в своих драных чулках и блестящей пластиковой мини-юбке. Вместо футболки с лордом Байроном на ней широкий топик (разумеется, черный) с надписью «Полнокровный, да?» и ажурные перчатки выше локтя. Личико у девчонки размалевано под печального клоуна, потоки черных слез сбегают по щекам.
Сделав Томми знак наклониться, она орет ему в ухо, стараясь перекричать музыку:
— Меня зовут Эбби-Натуралка.
 Чем это пахнет от ее волос? Малиной?
— А я Томас Флад, — вопит в ответ Томми.
— Си Томас Флад. Классное имя для писателя, правда? Вот только «Си» не обозначает ничего, Томми вставил его для солидности.
— Зови меня просто Флад, — надсаживается Томми.
Ну что за имя для вампира — Томми? Флад — куда лучше, в нем слышится зловещая мощь и загадка.
Эбби улыбается, словно кошка, проникшая на рыбоконсервный завод.
— Флад, — сладко повторяет она, будто пытаясь хорошенько распробовать имя.
— Фла-ад...

И школьные тетрадки у нее небось лежат в черной пластиковой папке, думает Томми. И на обложках тетрадок скоро появится надпись кровью «Миссис Флад» и сердечко, пронзенное стрелой. Ему еще никогда не попадалась девушка, столь явно его выделяющая, и он не знает толком, как ему себя с ней вести. Мелькает мысль о трех невестах Дракулы, вампиршах, пытавшихся соблазнить Джонатана Харкера в классическом романе Брэма Стокера.

(С тех пор как Томми встретил Джоди, он штудировал все книжки о вампирах, какие ему попадались под руку, пока не понял, что прямого руководства «Как быть вампиром» не найти.)
Хватит ли ему здоровья на трех страстных невест? Обязательно ли приносить им ребенка в мешке, как Дракула? И сколько таких деток в неделю им понадобится для счастья?
И хотя Томми на эту тему с Джоди не говорил, ему почему-то кажется, что ей очень не понравится присутствие еще двух страстных невест, претендующих на Томми, и не удастся задобрить ее даже целой горой мешков с детьми.
Им нужна квартира побольше, обязательно со стиральной машиной и сушилкой, окровавленного белья-то будет навалом. Вообще материально-техническое обеспечение вампиров, — это какой-то ужас. Собственный замок и толпа прислуги для клыкастых — насущная необходимость. Как ему справиться со всем этим?
— А, фиг с ним, — легкомысленно машет он рукой. Все равно гору не свернешь.
На лице у Эбби сначала появляется испуг, потом боль.
— Извини, — говорит она.
— Хочешь выбраться отсюда?
— Да нет... хотя в общем-то хочу. Пошли отсюда.
— А герыча прикупить не хочешь?
— А? Нет, этот вопрос уже решен.
— Ты знаешь, Байрон и Шелли употребляли наркотики, — округляет глаза Эбби.
— Настойку опия. Вроде микстуры от кашля.
Неожиданно для самого себя Томми говорит:
— Уважали это дело, сквернавцы. Обдолбаются и читают друг другу рассказы о привидениях на немецком.
— Круто, — мечтательно вздыхает Эбби, берет Томми под руку (ну и хватка!) и подталкивает к выходу.
— А как же твой приятель? — спрашивает Томми.
— Когда мы сюда сегодня пришли, кто-то сказал, что у него капюшон серый, и он помчался домой красить все в черный цвет по новой.
— Ну да, — понимающе кивает Томми и думает про себя: «Что за хрень?»
На улице Эбби спрашивает:
— Наверное, нам надо где-то уединиться?
— Неужели?
— Чтобы ты мог меня взять. — Эбби вся обвисает, словно марионетка, которую кукловод больше не тянет за веревочки.
Томми в полной растерянности. Откуда она только узнала? Любой гаврик из этого клуба по всем признакам куда больше подходил под определение «вампир». Должно быть, существует справочник, в котором дано четкое определение нежити. Отпереться? Согласиться? А что тогда он скажет Джоди, когда та очнется и обнаружит в постели рядом с собой эту вот тощенькую куколку? Еще в бытность человеком он никогда не мог понять женщин. Ну зачем надо притворяться, что не хочешь их трахнуть, пока они не трахнули тебя? А с вампиршами все наверняка еще сложнее. Неужели надо скрывать, что ты вампир и мужик?
Когда-то Томми почитывал «Космополитен», чтобы худо-бедно разобраться в тонкостях женской психологии, и одна статейка дала-таки ему пищу для размышлений. Название у статьи было длинное: «Подумай, может, он просто притворяется, что ты ему нравишься, чтобы переспать с тобой? Когда придешь на свидание, попробуй ограничиться кофе».
— А может, лучше кофейку? — предлагает Томми.
— Заодно поговорим.
— Это все потому, что у меня сиськи маленькие, да? — берет быка за рога Эбби.
Губы у нее надуты.
— Разумеется, нет. — Томми выдает свою самую очаровательную, мужественную и обнадеживающую улыбку.
— Кофе-то здесь при чем?
Джоди запихивает ворох мужской одежды в люк уличного стока. Из кармана пиджака на мостовую выпадает серебряный портсигар. Джоди тянется за портсигаром — и тут словно кто-то прикасается к ней. По руке пробегает тепло. Джоди пинком отправляет одежду в дыру, подходит к фонарю и принимается вертеть серебряную коробочку в руках. На крышке выгравировано его имя. У себя не оставишь, это тебе не деньги, которые Джоди выгребла из карманов жертвы. Но и выкинуть не годится.
Что-то жужжит — точно гигантская муха. Джоди поднимает глаза, напротив мерцает надпись: «Открыто». Из мрака проступает вывеска «Магазин подержанных вещей Эшера».
Вот оно. Вот куда следует сдать портсигар Джеймса. Он отдал ей все, что у него было. И лишился всего.
Джоди перебегает улицу и входит в магазин.

За прилавком стоит сам хозяин, худой парень чуть за тридцать. На лице у него радостное смущение — примерно то же выражение было у Томми, когда они впервые увидели друг друга. Пожалуй, из него можно воспитать неплохого услужающего. Только... что это? Неужели он мертв? Или жизнь в нем какая-то другая, не как у всех прочих людей? Ауры-то нет. Ни розовой, как у здоровеньких, ни грязно-коричневой или серой, как у больных. Никакой вообще. Пока она видела такое только у Илии, старого вампира.
Лавочник смотрит на нее и улыбается. Джоди улыбается ему в ответ и подходит к прилавку. Хозяин старается оторвать взгляд от ее декольте, а Джоди старается разобраться с аурой. Нет, что-то все-таки есть, какое-то тепло от мужика исходит. Подобие тепла.
— Привет, — говорит хозяин. — Чем могу помочь?
— Я тут нашла одну вещь. — Джоди достает портсигар. — Неподалеку. Мне почему-то кажется, это ваше.
Джоди кладет вещь на прилавок. Что за дела с аурой? Кто он такой, черт бы его побрал?
— Прикоснитесь ко мне, — тянется к нему Джоди.
— А?
Прикосновение — и хозяин испуганно отдергивает руку. Теплый.
— Значит, вы не один из нас?
И не один из них, это уж точно.
— Из нас? Вы о чем?
Стоит мужику взять портсигар, как Джоди уже знает, что вещь обрела свое место. Какая бы часть Джеймса О'Мэлли ни перешла в портсигар, привела она ее именно сюда, к худому застенчивому парню. Он принимает то, что остается от людей, это его работа.
К Джоди почти возвращается былая уверенность. Все-таки это ее ночь.
Отступив на шаг, Джоди говорит:
— Нет. Вы ведь не имеете дело только со слабыми и больными. Вы принимаете всех.
— Принимаете? Вы о чем? — Продавец двигает портсигар по прилавку обратно к Джоди.
Он не понимает. Джоди это знакомо. Впервые пробудившись вампиром, она тоже никак не могла взять в толк, что такое с ней стряслось.
— Вы не в курсе, да?
— О чем вы, наконец? — Лавочник опять берет в руки портсигар. — Заметили, как вещь сияет?
— Это не сияние. Просто эта штука чувствует, что попала куда надо.
Бедняга даже не догадывается.
— Как вас зовут? — спрашивает Джоди.
— Чарли Эшер. Моя фамилия на вывеске.
— Чарли, по-моему, ты хороший парень, уж не знаю, кто ты такой. Да ты и сам не знаешь. Ведь так?
Чарли вспыхивает. На глазах у Джоди его лицо наливается кровью и начинает гореть.
— Со мной недавно произошли кое-какие перемены.
Джоди кивает. Если бы он был человеком, услужающий получился бы отличный. Джоди довольно долго привыкала к мысли, что вампиры существуют на самом деле, пока сама не насосалась крови. И вот перед ней что-то непривычное, не то, что она сама.
Неужели?
Джоди делается не по себе.
— Ну да, — говорит она. — Я знаю, каково приходится, когда высшая сила превращает тебя в нечто совершенно тебе неведомое. И никаких инструкций нет. И что делать, не знаешь. Но кто-то где-то знает и может растолковать, что с тобой происходит.
И при этом не трахнет тебя, хочет добавить Джоди, но вовремя умолкает.
— Не понимаю вас, — говорит Чарли.
— Из-за вас умирают люди, да, Чарли? — невольно вырывается у Джоди.
Точно, так оно и есть. Всеми своими напряженными чувствами она ощущает это.
— Но откуда вы....
— Из-за меня тоже умирают люди, хоть у меня и нет своей лавки. Чарли, вспомни, кто был здесь, когда начались перемены. Разыщи этих людей.
Сказала — и пожалела. Достаточно было бы передать ему предмет, принадлежавший человеку, жизнь которого она забрала минут двадцать назад. Джоди ругает себя за то, что раскрылась, и еще больше за то, что бросила Томми на произвол судьбы. Он ведь почти такой же несмышленыш, как и этот лавочник, такой же салага, как и в бытность человеком, жалкий провинциал из Индианы в не знающем жалости большом городе.
Джоди поворачивается и выбегает из магазина.

— Какао? — осведомляется Томми.
— Ты вся замерзла. — Юный вампир снимает куртку и набрасывает на плечи девушке.
«Какой он галантный, — думает Эбби. — Наверное, какао добавит сахару мне в кровь и она станет слаще».

Большую часть своей жизни Эбби ждала чего-то из ряда вон. Там, где нас нет, всегда интереснее. Пластиковый мир из игры «Привет, Кошечка» давно уже пройденный этап. Одно время она воображала себя Дейгло, карамельной девушкой в кроссовках на платформе из комиксов Манга. Теперь же она жила в темном готическом мире псевдо-вампиров, поэтов-самоубийц и романтического разочарования в жизни. Спать приходилось ложиться поздненько, особенно в выходные. Хандру приходилось лелеять, жизнерадостность обращать в уныние, а радость, что ее подруга Лили по-прежнему возится с «Привет, Кошечка» и виртуальной собачкой из «Нинтендо», подавлять.
Сама Эбби давно швырнула картридж с «Нинтендо» под колесо ночного скорого автобуса 91-го маршрута. Присутствовавшей при казни Лили была дана торжественная клятва, что с весельем в жизни Эбби покончено навсегда.
И вот самое настоящее порождение мрака выбрало ее, только надо помнить о клятве и отбросить всякое веселье. Эбби глотает шоколад и изучающе разглядывает своего кавалера-вампира. Как умно с его стороны появляться на людях в обличье заурядного парня, хотя он, наверное, может принимать разные формы.
— Я буду рабски выполнять самые темные твои желания, — клянется Эбби.
— Все что захочешь.
На вампира Флада нападает кашель.
— Это замечательно. А то у нас столько нестираного белья, и квартира такая убитая, — говорит он, отдышавшись.
Это проверка, будет ли из нее толк.
— Все что захочешь, мой повелитель. Я буду стирать, мыть, доставлять тебе мелких животных для утоления жажды, пока хватит сил.
Вампир Флад хихикает:
— Круто. Ты правда будешь стирать мое белье?
Эбби не дура, чтобы попадать в глупые ловушки.
— Все что угодно, — подтверждает она.
— А квартиры ты когда-нибудь снимала?
— Конечно, — врет Эбби.
— Завтра с этого и начнешь. Снимешь для нас квартиру.
Эбби в ужасе. Она думать не думала, что привычная жизнь начнет меняться так резко. Но это все чепуха в сравнении с бессмертием. Она будет своей среди порождений мрака! Вот только мамочка взбесится.
— Я так быстро не смогу, мой повелитель. Сперва мне надо привести в порядок свои дела. Обращение потом.
Вампир Флад усмехается. Отчетливо видны клыки.
— Это не для тебя. Есть и еще кое-кто. — Томми нагибается к ней поближе и шепчет:
— Постарше будет.
Постарше? Неужели ее употребит в пищу сразу целая толпа бессмертных? Ну и пусть. Лили обзавидуется.
— Как прикажете, мой повелитель.
— Кончай ты с этим своим «повелителем».
— Прошу прощения.
— Ничего. Полная тайна, ясно?
— Ясно. Тайна.
— Я-то еще полбеды, а вот у той, что постарше, характер ужасный.
— У той?
— Ты ее знаешь. Рыжая ирландка.
— Ах, сама кельтская графиня? С которой ты был в аптеке?
— Так точно.
— Мило! — вырывается у Эбби.
Сдержаться она не в силах. Веселость преображается в ярость. Зубы у нее так и скрипят по фарфору.
— Ты измазалась. — Вампир Флад показывает пальцем, где именно.
— Целые усы выросли.
— Прошу прощения. — Эбби яростно трет рот тыльной стороной ладони в ажурной перчатке. Черная помада размазывается по щекам.
— То, что надо, — делает комплимент вампир Флад.
— Круто.
— Блин! — ругается Эбби.

Девять
Будто путешествуешь во времени, только медленно

Исторические записки Эбби-Натуралки,
жертвы Дневных Тварей

Вот и опять я с тобой, мой темный друг. Сейчас вскрою себе вены и выплесну боль на твои страницы. Наконец-то за шестнадцать лет тусклого прозябания появилась надежда, что я смогу вырваться из оков моей жалкой жизни. ОГ (0, Господи)! Я нашла его! Точнее, он отыскал меня.
Это он, мой Темный Повелитель, обрел меня. Он настоящий вампир, прозывается Флад, и хоть ничего и не сказал на этот счет, мне кажется, он европейского королевского рода — какой-нибудь виконт или дисконт.
Я тусовалась в «Уолгринс» на пару с Джаредом, когда мы его увидели. ОГ (0, Господи)! Богомать твою так!
Мой крутой Повелитель X прикидывается тихоней. Джинсы, фланелевая рубашка — ну, думаю, отстой. Но тут он спрашивает насчет шприцов — а у самого реальные клыки! Ну, я ему что-то типа «Могу свести с барыгой», а он пялится на мою тишотку с портретом Байрона и в момент выдает:
«Она идет во всей красе».
Мои любимые стихи. Еще я балдею от строк Бодлера, где тот называет свою девушку пищей для червей. Лили тоже подсела на Бодлера, и он у нее на майке, только Байрон все равно круче. Вот бы с кем перепихнуться, будь он жив!
И я пофигачила домой, переоделась, размалевала рожу, и мы двинули в «Глас Кат». Мимо охранника мы просвистели, будто нам лет по двадцать пять! На всякий случай Джаред состряпал нам фальшивые удостоверения личности. На фото мы такие взрослые! Только с усами он, по-моему, переборщил.
Ну, потусовались мы минут десять, диджей поставил Boning You in the Ossuary, группы «Dead can Dub». Моя любимая песня, кстати, прямо мороз по коже. Приглашаю Джареда потанцевать, но тут подкатывает этот ерш и спрашивает:
«А че, черное так нехило выцветает?»
Джареду сразу настает крантец, он пытается спрятаться у меня за спиной, потом реально шизеет, бросает меня и уматывает домой перекрашиваться.
«Ночь нежна»? Фуфло все это. Ночь сыра и одинока. Готовлюсь оплакать свою юность, прожитую зря, покупаю минералку и чипсы. И тут — ОГ — появляется ОН.
Офигеть, он был знаком с Байроном и Шелли, коротал с ними вечера в Швейцарии, когда они были молодые, сидели на настойке опия и читали друг другу рассказы о привидениях. Вот тогда-то они и придумали готику, прямо на этой вилле у озера. Он для меня типа ИСТОЧНИК! Когда он пригласил меня на кофе, я хотела отдаться ему прямо на столике! Лили бы сдохла от зависти.
Но он сказал, надо подождать. У него связь с древней кельтской графиней-вампиршеи, и мне надо с утра снять для них квартиру. Он даже произвел меня в вампирские риелторы и отвалил бабла. Я должна оправдать доверие, иначе он не передаст мне темный дар и я так и сгнию в своем колледже. Или где там еще.
Так что, пока рождественские каникулы, мне надо связаться с одной профурой и снять квартиру для вампира Флада и его кельтской графини. Когда Флад на закате восстанет из могилы, мои усилия будут вознаграждены.
Ужас до чего меня напрягает предстоящая встреча с кельтской графиней. Флад говорит, у нее дурной характер. А вдруг она меня возненавидит? Тем более что она ему не любовница, а типа госпожа. Да и вместе они уже лет пятьсот. Нехило, да? Уважаю историю.
Примечание.
Уточнить, нужна ли им в новой квартире земля с родины, а то как же мы перевезем гробы?
Примечание.
А может, и себе заказать гроб? Интересно, лиловый мне пойдет?
А у моей сестры Ронни — гниды.

Десять
Красное, белое и синее — не обязательно в этом порядке

— Белоснежка, — осеняет Синь.
— Семь гномов опекают меня, а я опекаю семь гномов, ну вылитая Белоснежка.
Зверье-то, прямо скажем, на гномов не шибко тянет. В Джеффе Мюррее, который в школе был звездой баскетбола, как-никак два с лишним метра, и в Дрю, фармакологе веселой компании, чуть ли не столько же. Да из самой Сини какая Белоснежка? Правда, они очень милы с ней, даже деликатны, насколько может быть деликатна стая обкурившихся кобелей. Мужики уважают хорошо выполненную работу, настроены мирно, друг с другом не дерутся, и даже не очень грязные для своего возраста.
За ними небольшой должок, но через пару дней Синь получит все. И что дальше? Деньжищ-то куча, но для того, чтобы посылать на хер всех и каждого, не опасаясь за последствия, все равно маловато. Надо определиться, чем заняться, куда податься. Перспектива новой жизни предстает перед Синью во всей неприглядности, и ей, откровенно говоря, жутковато.
Время немилосердно к девушкам, зарабатывающим на жизнь своей внешностью. Выкрасившись, Синь продлила себе срок годности, но ведь всему приходит конец. Кто знает, каким окажется будущее, может, ничем не лучше настоящего. Вопросы, одни вопросы...
Сложится ли жизнь у принцессы красоты (по версии производителей сыра «чеддер») из Фон-Дю-Лака, штат Висконсин, благодаря семи вечно юным гулякам из Сан-Франциско? Может, и сложится. Только вот по поводу гнома номер семь по имени Клинт у Сини дурные предчувствия.
Опыт подсказывает ей, что пока в мужике докопаешься до Иисусика, семь потов сойдет. Да и тогда, глядишь, — через пару дней праведник опять погряз в грехах. В принципе не страшно для шлюхи по вызову. Но вот если собираешься ублажать толпу гномов на почти постоянной основе, а один из них еще и умничает, то хрен ты нароешь что-то божественное.

— Вавилонская блудница, — рек Клинт, когда Зверье торжественно препроводило Синь в универсам, словно во дворец.
В автоматических дверях Синь замешкалась — ей вдруг почудилось, что кожа ее посинела под слоем краски. Что ж, можно и замерзнуть, пока топаешь через парковку в металлическом мини-платьице да в босоножках на шпильках, а тебя по дороге ледяной ветер хлещет. Синь до того привыкла шляться нагишом у себя в Неваде, что оказалась не готова к местной погодке.
— Вот уж где не была, так в Вавилоне. Но я открыта для всего нового. — Синь облизывает губы и подступает к Клинту, почти касаясь его своим роскошным бюстом.
Клинт шарахается в сторону и мчится назад в кабинет, на ходу напевая:
— Ты зайди со спины, ты зайди со спины, ты зайди со спины...
— Как пожелаешь, малыш, — кричит вдогонку Синь.
Про себя она называет его Ворчуном. Был среди семи гномов такой вечно недовольный злобный гном-ворчун.

— Барри проводит тебя в комнату отдыха, — говорит Леш.
В новые предводители метит, весь такой скромный-постный. — Джефф, отправь лимузин и запри дверь. Дрю, завари кофе. Густаво, глянь, что на этажах творится. Может, товар по полкам раскидать надо.
Зверье глядит на него. Обалдевшее. Бухое. Обдолбанное. Синь решает, что плешивому коротышке Барри вполне подойдет кличка Балда. Ее гном для особых поручений.
Синь улыбается.
Над перегородкой возникает голова Клинта.
— Эй, ребята. Чтоб вы знали. Тут Император заходил сегодня ночью. Говорит, Томми Флад теперь вампир.
— Чего? — не верит ушам Леш.
— Томми — вампир. А его девчонка по-прежнему в городе. Она у него выпила кровь.
— Да иди ты к шаху-монаху, — мычит Джефф.
Клинт энергично кивает.
«Ху-ху-ху», — вразнобой выдает Зверье.
— Совещание, — объявляет Леш.
— Господа, займите свои места. — Леш посылает Сини извиняющийся взгляд.
— Это ненадолго.
— Заварю пока кофе, — решает Синь.
— Э-э-э, — озабоченно блеет Леш.
— Синь, у нас с баблом напряженка.
— Кофе бесплатно. — Синь поворачивается и идет в глубь магазина.
— Сама найду.
Зверье провожает Синь взглядами, и, как только девушка сворачивает за угол, все скучиваются у кассовых аппаратов. Клинт отпирает изнутри дверь кабинета и присоединяется к ним.
— Надо известить тех копов, они помогут его изловить.
Леш глядит на приятелей. Те отводят глаза. Леш приподнимает одну бровь. Все согласно кивают.
Леш обнимает Клинта за плечи:
— Дружище, мы тут с парнями посоветовались и готовы сделать все, что скажешь.
Клинт быстренько ретируется в кабинет и запирает за собой дверь.
— Нет! Мы должны уничтожить посланцев Сатаны.
— Да. Конечно. Прямо сейчас этим и займемся. Но сперва ответь мне на вопрос. Мы понимаем, ты недавно как бы заново родился. Но ты представь себя маленьким мальчиком, который живет в душе каждого из нас.
— Ну, — бурчит Клинт, высовываясь из-за двери.
— Тебе когда-нибудь хотелось оттянуться по полной? Тряхнуть мошной?

Джоди слышит, как внизу открылась дверь, вылетает на лестницу и бросается к Томми. Следует головокружительный поцелуй.
— Ух ты, — выдыхает Томми.
— Ты цел и невредим?
— Все отлично. Я по пути приложился к Уильяму. Похоже, переутомился парень.
— Прости меня, Томми. Мне не надо было оставлять тебя одного. Ты еще маленький.
— Все в порядке. Со мной все хорошо. Гляди-ка, у тебя что-то к платью прилипло.
На Джоди по-прежнему маленькое черное платье. Швы немного пыльные — то прах Джеймса О'Мэлли.
— Ой, хорошо бы выколотить.
— К вашим услугам. — Пальцы Томми скользят по ее бедру, нащупывают подол и тянут вверх, к талии.
— Похотливец! — Джоди хватает его за руку.
Огромный бритый кот приоткрывает глаза, взглядывает на Джоди, роняет голову обратно на грудь Уильяму и засыпает вновь.
— Ты же ушла. Я был один-одинешенек.
— Томми пытается напустить на себя печаль, но улыбка выдает его.
— Ничего тебе не сделалось, как видно. — Джоди смотрит на часы.
— До восхода солнца еще сорок минут. Прежде чем ляжем, надо поговорить.
— Хочу в постельку, — хнычет Томми.
Джоди тащит его вверх по лестнице, далее через гостиную, потом через спальню, вталкивает в ванную и вручает любимому зубную щетку. Молодые вампиры энергично чистят зубы.
— Опять эта зубная нить! — возмущается Томми.
— На черта нам бессмертие, если никуда не денешься от зубной нити?
— Угу, — мычит Джоди, на губах ее пузырится розоватая пена.
— А ты на солнышке поваляйся, вот тогда поймешь, что такое страдание. А то исстонался из-за каких-то зубов.
— И нечего издеваться. Просто я думал, все болячки теперь позади. Но твое похмелье показало, что я ошибался.
Джоди полощет рот и сплевывает.
— Не вздумай глотать. Все сразу же вернется обратно.
— А почему у тебя паста розовая, а у меня — нет?
— Наверное, десны кровят, — предполагает Джоди.
Ей не хочется рассказывать сейчас, что ночью она кое-кого употребила. Сообщит, но попозже.
Чтобы сменить тему, Джоди собирает всю свою сверхъестественную силу и шлепает Томми по заду.
— Эй!
— Откуда эти трусы-боксеры с черепом и косточками?
— Купил сегодня, пока ты ковырялась с подарками на Рождество. Нашла подарочек погаже?
— А то. — Джоди с трудом сдерживает смех.
— Ну ты постарался. Не вздумай теперь якшаться с пиратами в спортивных раздевалках. Трахнут.
— Ну уж прямо. — Томми глядит на трусы, паста капает у него изо рта.
— У меня самые белые ноги на свете. Просто опарыши какие-то.
— Не возбуждай меня напрасно.
— Надо бы намазаться тонирующим лосьоном. Где он?
Джоди с кошачьей ловкостью проскальзывает в кухню и хватает лосьон. Двух секунд не проходит, как она опять сидит на краешке ванны. Хорошо бы Томми повременил с вопросами до восхода солнца, уж она бы тогда нашла способ рассказать ему, что случилось со старым и больным.
— Иди ко мне, мой опарыш, я тебя намажу.
Чтобы показать важность процедуры, Джоди спускает бретельки с плеч. Платье падает к ее ногам. На Джоди только туфли и серебряное ожерелье с сердечком, подарок Томми.
Томми пулей выскакивает из ванной — безуспешно пытаясь стащить на ходу трусы и чуть не падая. Джоди ухмыляется. Дайте мудаку сверхъестественную ловкость и стремительность — получится супермудак.
— Как платьице, оправдало себя? Неужели никто не приставал?
— Пусть только попробуют. — Ухватившись за резинку от трусов, Джоди притягивает Томми к себе.
— Мне в кайф, какая я опасная.
— Ну ты и развратница, — пришепетывает Томми, клыки наружу.
— Угу. Приступим к процедуре? Томми обнимает ее и целует в шею.
— Давай постараемся не крушить на этот раз мебель.
— Фиг с ней, свободнее будет. — Вот и у Джоди появились клыки.
Она покусывает Томми за грудь.
— Все равно надо искать новое жилье. Пока нас никто не пригрохал.
— Ах да, я нашел услужающего, — стонет Томми.
Трусы на нем разодраны одним быстрым движением.
— Что-что?
Но Томми уже не в состоянии говорить. Пройдет некоторое время, прежде чем к нему вернется дар речи.

Мороженая индейка попадает точно в треугольник из двухлитровых бутылок с кока-колой. Одна бутылка взрывается — коричневая пена растекается на полу прямо у витрины с мясопродуктами.
— Есть! — орет Барри.
Зверье окружает его плотным кольцом. Барри вертится в танце и тычет пальцем в каждого по очереди:
— Всем я должен, и тебе, и тебе, и тебе...
Чуть вздернув кобальтовую бровь, Синь косится на Леша.
Леш пожимает плечами:
— Бывает. Потому-то мы и стараемся использовать диетическую содовую. Не такая липкая.
Еще не протрезвели, думает про себя Леш. Ничего, боулинг с индейками поспособствует.
— Швабру кто-нибудь принесет? — интересуется Клинт.

Он не играет. Его призвание — расставлять кегли. Вот и сейчас он шарит по витринам в поисках бутылок с содовой. А Джефф Мюрей уже разминается: по мороженой птице от фирмы «Фостер» в каждой руке. Джефф Мюрей вообще убежден, что кегли из птицы ничем не хуже бутылок. Ведь «Фостер» помимо самой индейки вкладывает в пакет еще и свою фирменную подливу из чабера. К тому же у «Фостера» самая передовая технология, и фирма вот-вот выбросит на рынок особенных гигантских индеек.

В ответ на всю эту хреновину Зверье прыскает на него имбирным пивом.
— Так вы, ребятки, ловили вампиров? Синь протягивает Лешу кофе. Самое время.
Леш как раз составляет для Зверья план действий. До сей поры Синь никаких вопросов не задавала. Между ними по проходу со свистом пролетает индейка. Леш и бровью не ведет.
— Ага. Только мы его не убили. Зато мы разнесли его яхту и забрали коллекцию. Вот откуда взялись наши бабки.
— Ну да. Это я поняла. Вот никак не дотумкаю насчет самого вампира. Типа настоящий вампир? Днем спит, ночью кровь сосет, живет вечно?
— Как мы прикинули, ему лет шестьсот будет. — К беседе присоединяется Трой Ли.
— Синь, хочешь орла метнуть? — Трой Ли кивает на противоположную сторону прохода, где Джефф размахивает громадной птицей.
— Так вы, мои супермаркетные ребятки, видели вампира?
— Целых двух, — уточняет Леш.
— Шеф нашей ночной смены, Томми, живет с вампиршей.
— Эх, красивая баба, — добавляет Трой Ли.
— Так вы охотники на вампиров? — никак не может поверить Синь.
— Уже нет, — уточняет Леш.
— Охотники, охотники, — подтверждает Трой Ли.
— Клинт сказал, Томми теперь тоже вампир. Дружбе конец.
— Исчадие ада! — кричит Клинт с самого конца прохода.
В проход выбегает Дрю (Синь прозвала его Доктором, поскольку запас зелья всегда при нем) и метит прямо в голову Клинту пятикилограммовой пташкой.
— Засохни, плесень!
Клинт пригибается, прикрыв голову руками. Индейка пролетает по проходу и вмазывается в перегородку в конце отдела мясопродуктов. Стекло остается цело.
— Это тебе, Синь! — кричит Дрю.
— Извини, не сдержался.
— Теперь всю ночь дыру латать, — недовольно бурчит Клинт.
— Убей его, а? — велит Леш Трою Ли.
— Слушаюсь. — Трой Ли становится в стойку и загоняет Клинта в угол.
— Готовься к смерти, Белый Дьявол!
— Ну, — вклинивается Синь, — что ты там сказал?
— Клинт говорит, Томми теперь вампир и надо бы его выследить и прикончить. Но Томми — один из нас, и мы решили проявить буддистскую терпимость.
Тем временем Трой Ли применяет захват. Хоть он сантиметров на пятнадцать ниже и на столько же кило легче Клинта, у него все получается. Еще бы, он ведь с шести лет изучал боевые искусства.
— До отруба? — спрашивает Трой.
— Валяй, — соглашается Леш.
Шея Клинта в захвате. Глаза у него вылезают из орбит, рот бесшумно раззявлен, словно у рыбы, выброшенной на берег, и Клинт обмякает в объятиях Троя. Мастер кун-фу укладывает его в коробку из-под диетической содовой.
— Он сейчас придет в себя, — объясняет Леш, — у нас этот приемчик называется «придушить цыпленочка». Только это звучит как-то по-педиковски.
— Ну да, — соглашается Синь. Ох и пригодился бы ей этот приемчик в работе. Надо будет попросить Троя Ли, пусть научит.
— Значит, по-вашему, этот парень и его девчонка реально вампиры?
— Судя по всему, Клинту сообщил Император, а он-то нам и указал на старого вампира. По-любому, это не наше дело.
— А если я скажу, что ваше? — Синь лихорадочно сопоставляет факты. Мозги у нее так и стрекочут, словно швейная машина. С ума сойти. Вот ее будущее и определилось.
— А если я попрошу вас заняться ими?
Леш таращит на нее глаза.
— А?
Зверье побросало кегли, сбилось в кучку и что-то обсуждает. Индюки зажаты у них в объятиях, от упаковок поднимается пар. Такое впечатление, что грузчики собрались кормить грудью младенцев-снеговичков со свернутыми головами.
— Флад — наш друг, — произносит Леш.
— Я ведь не прошу вас убивать его, — настаивает Синь.
— Только поймать.
Леш смотрит на остальных, те глядят в разные стороны — кто в пол, кто на капусту и салат, кто на репу, кто на своих снеговичков.
— В накладе не останетесь, — говорит Синь.

Джоди лежит в постели и смотрит, как Томми неторопливо раскачивается в воздухе. Потолки у них в квартире метра четыре, мощные балки ничем не прикрыты. Для завершения любовной сцены лучше места не придумаешь. Только Джоди уже спрыгнула обратно в кровать, а Томми так и остался висеть на одной руке.
Положительная сторона затеи: разрушения в квартире сведены к минимуму, изодрано только постельное белье.
Отрицательная сторона: Джоди вполне могла бы прожить парочку жизней и без созерцания любовника вот с этой самой точки.
— Мы молодцы, — заключает Джоди.
— Почти ничего не разрушено.
— Думаешь, у обезьян тоже так? — подхватывает Томми.
— Это ты для красного словца?

Когда-то Джоди думала, что может сохранять самообладание в любви и смотреть на происходящее как бы со стороны: секс — это, конечно, здорово, но головы терять не стоит. Только с тех пор, как Томми изменил свою сущность, такой подход стал невозможен. Любовь захватывала ее всю, на рассуждения места не оставалось, она кидалась на Томми именно как спятившая обезьяна. Круто, только неразумно. Все-таки надо держать себя в руках.

— Здорово смотришься отсюда, — подает голос Томми.
— А ты похож на люминесцентную лампу в форме мужика, — улыбается ему Джоди и кое-что замечает.
— Только не смей деревенеть, Томас Флад. Ты меня слышал? Не деревеней.
— Ты говоришь, как моя мамочка, — беспечно отвечает Томми.
— Ой-ой-ой. — Джоди дрожит и зажмуривается.
— Ой-ой-ой. — Томми вдруг понимает, о чем она, разжимает пальцы и шлепается на кровать.
Пружины подбрасывают его вверх.
— Извини. Намажь меня быстренько, пока солнце не взошло.
— Лосьон — и больше ничего.
— Хорошо, хорошо. За дело.
Джоди выдавливает на руку несколько капель из тюбика.
— Повернись спиной.
— Но...
— Заруби себе на носу, юный писака, обезьянья любовь на сегодня закончилась. — Джоди кривит душой, она и сама бы не прочь повторить, только времени уже нет.
И тут она кое-что припоминает.
— Так, говоришь, ты нашел услужающего?
— Услужающую. Приступает к работе завтра... то есть сегодня. Я дал ей денег на аренду квартиры и проинструктировал.
— Ей?
— Помнишь девчонку, которая попалась нам в аптеке?
Джоди прекращает размазывать крем и переворачивает Томми лицом к себе.
— Ты отдал нашу заначку девятилетней девчонке?
— Ей не девять. Ей шестнадцать.
— Один хрен. Ты доверил нашу тайну шестнадцатилетней соплюхе?
— Она и так знала.
— Еще бы. Ты же горазд всем клыки показывать. Придумал бы что-нибудь в свое оправдание. А еще лучше — забыл бы о ее существовании.
— Слушай, она не дура и никому не скажет. Обещаю.
— Что ты натворил!
— А что бы ты сделала на моем месте? А? Надо же кому-то доверять.
— Мокрощелке-то?
— Мне самому всего девятнадцать, а услужающий из меня был хоть куда.
— А про меня ты ей рассказал?
— А как же. Она знает, что ты — моя госпожа. Так титулуют вампиров, которые тебя обратили. Еще я сообщил ей, что ты уже в годах и у тебя громадный опыт.
— Громадный? Типа я старая разведенка и меняю мужиков как перчатки? И сколько же мне лет?
— Пятьсот.
— Чего?
— Для пятисот лет ты офигенно смотришься. То есть я на тебя сразу запал.
Джоди швыряет в Томми тюбик с лосьоном. Томми ловит.
— Люблю тебя. — Томми лихорадочно натирает лосьоном лицо и грудь.
— Пойду запру дверь в ванную.
И тут отзывается зуммер на часах Джоди. До рассвета осталось десять минут. Они оба приобрели себе по наручному будильнику. На всякий случай.
— Ключи ты ей, надеюсь, не отдал?
— Только не от ванной.
— Отлично. А если она обнаружит на лестнице Уильяма и проследит за ним? Почему ты сразу не отдал ключ какой-нибудь фанатке Баффи — Истребительницы Вампиров?
— Эта дрянь подействует часов через восемь. К закату меня покроет бронзовый загар.
— Один бронзовый у нас уже есть. Порасспроси его при случае, насколько эта гадость себя оправдывает.
— Он же просто истукан. А я сексуальный.
— На горшок и в постельку! Майку надень. А то изваляешь в бронзе все простыни, сексуальный мой. Они хоть и драные...
Томми обнюхивает простыни, выбирая подходящую, затем целует Джоди, желает ей спокойного дня и укладывается.
Всходит солнце.

Одиннадцать
Пробуждение

— Господи, от этой гадости я стал весь оранжевый!
— Ну, не весь.
— Ну прямо какой-то Кум Тыква.
— Не горюй, Томми. До Кума тебе еще далеко.

Двенадцать
Кровь, кофе, секс, колдовство — не обязательно в таком порядке

Солнце только что зашло.
Влюбленная парочка напряженно следит, как кофе капает из кофеварки, как будто идет дистилляция нитроглицерина и малейшая оплошность может привести к взрыву.
— Какой запах, — вздыхает Джоди.
— Как это я раньше не замечал? — недоумевает Томми.
— А ведь наш организм кофе не усваивает. По идее, и запах должен казаться нам мерзким.
Стоило Джоди пару дней назад сделать глоточек, как она в конвульсиях повалилась на пол. В животе словно вилки прыгали, и дыхание перехватило...
— Должно сработать, — говорит Томми.
— Ты готова?
— Готова.
Томми наливает в стаканчик не больше столовой ложки кофе, потом снимает колпачок со шприца с кровью Уильяма и добавляет в кофе несколько капель.
— Ты первая, — говорит Томми, пододвигая напиток Джоди.
— Нет, ты, — сопротивляется Джоди. Аромат ароматом, но ведь как потом тошнило...
Томми пожимает плечами и лихо, будто заправский пропойца рюмку текилы, опрокидывает стаканчик в рот.
Попятившись, Джоди сдергивает с крючка кухонное полотенце. Надо же будет чем-то вытереть излившееся назад. Томми закатывает глаза, вздрагивает, хватается за горло и в приступе кашля валится на пол.
— Смерть, — хрипит он.
— Лучше смерть, чем такие муки.
Джоди босиком, и пинаться ей неудобно. Приходится двинуть Томми под ребро кулаком.
— Вот ведь выделывается, поганец.
Томми, хихикая, подкатывается поближе и припадает к ее ногам.
— Получилось! Получилось! Получилось! — Томми обхватывает колени Джоди.
— Конец твоему плохому настроению!
Джоди усмехается:
— Наполни чашки, ума палата! До краев! Томми и не думает разжимать объятия.
— Мы ведь даже нужной пропорции еще не знаем!
— Наливай! — Джоди уже вытаскивает из холодильника следующий шприц.
— И так проскочит!
Слышно, как кто-то открывает внизу входную дверь.
Джоди резко поворачивается:
— Уильям? — Томми прислушивается к звуку шагов.
— Не похоже. Походка слишком легкая. В двери квартиры скрежещет ключ.
— По твоим словам, ты не давал ей ключа...
— От ванной, — уточняет Томми.
— Повелитель Флад, у тебя на лестнице вонючий труп, а на нем — огромный кот, — сообщает Эбби с порога.

Исторические записки Эбби-Натуралки,
преданной служанки вампира Флада

Сегодня я побывала в логове вампира Флада. Я — типа в их тусовке. Круто!
Короче, я трупозила до одиннадцати, сейчас ведь рождественские каникулы. То есть зимние. Ведь этот самый Иисус — НУДНЫЙ ЗОМБИРОВАННЫЙ ГНУСНЯК, И НЕ ХРЕН ПОКЛОНЯТЬСЯ ЕМУ В ЕГО ПОГАНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!
У нас в средней школе имени Аллена Гинсберга Рождество не катит. (Хотя и сами битники — те еще козлы!) Все супер, мне надо привыкать вставать попозже, если я хочу сама стать порождением мрака.
Короче, я стала делать тост, и он на фиг сгорел, почернел, как моя душа, и я раскиселилась. Холодные хрустальные слезы покатились у меня из очей и разбились о неприступные скалы, стерегущие жалкий быт. И тут на глаза мне попалась двадцатка, которую мамахен оставила мне на столе с запиской.

Эллисон (моя невольничья кличка, мамик обозвала меня так в честь песенки какого-то засранца типа Элвиса, с негодованием отвергаю), вот тебе деньги на обед, будь добра, загляни в аптеку и купи для Ронни шампунь от гнид. (Вероника — моя сестра, ей двенадцать, реальный гемор моей жизни.)
Выше голову! Прорвемся!
Во что упаковаться? Никогда еще не договаривалась об аренде квартиры. Да тут еще лампа в моем шкафу накрылась, а запасной, ясен перец, нету. Пришлось перекидать шмотки из гардероба в гостиную, там хоть светло. Как это в песенке поется?
«Душа моя черна, одежда — тоже».
Только поди разбери в потемках, черное оно или нет. Встреча предстояла деловая, и я выбрала полосатые колготки, красную юбочку из пластика и топик с черепушкой и костями. В нос — штифт, в бровь — гантельку, в губу — простенькое серебряное колечко. Скромненько и элегантно. И еще ядовито-розовая, вырви глаз, сумка.
Ронни, разумеется, начала капать на мозги: «Хочу с тобой, хочу с тобой», но я ее сразу поставила на место и предупредила: если попрется со мной, я всему автобусу расскажу, что у нее гниды. Ронни отвяла и предпочла зависнуть перед теликом. А я отправилась на встречу с неведомым, только сперва звякнула по номеру, который оставил мне вампир Флад.

Ну и понты же у этой секретутки из конторы!
Она мне:
— Добрый день. Офис бу-бу-бу недвижимости.
Я типа:
— Мне надо снять квартиру.
Она мне:
— Сколько спален вам нужно? И какой метраж?
А я такая:
— К чему столько вопросов, коза? На гестапо работаешь?
А она:
— Я просто хочу вам помочь.
— Ага, реально помочь. Как чахотка. А она вся такая:
— Приношу свои извинения.
Тоже мне французская королева. Этикет, крысятина, соблюдает.
Тут я вспоминаю, что мне как бы надо обратиться к конкретному человеку.
— Мне надо переговорить с Алисией Де Ври. Она на месте?
Эта с понтами меня переключает.
Оказывается, эта самая Алисия — замшелая хиппуша, моя бабулька помоложе будет. Такая вся из себя. Мир и любовь. Я не против, старые хиппи всегда кайфом поделятся, только не подавай виду, что их всех давно в утиль пора сдать.
Короче, влезаю я в ее джипешник и излагаю требования вампира Флада: спальня без окон, стиральная машина и сушилка для белья, отдельный вход с запираемой дверью, не первый этаж и окна на улицу...
А она такая:
— Позвольте вашу карточку социального страхования и номер водительских прав. Вам ведь уже исполнилось восемнадцать лет?
Я ей:
— Мой клиент предоставит вам всю нужную информацию. Просто он очень занятой человек, и днем у него нет времени на такую фигню.
И показываю ей деньги. Бабла-то мне Флад дал немерено. Она сразу затыкается и делается такая задумчивая, словно бабки тут и ни при чем. Хотя в них-то все и дело.
Короче, отвозит она меня в мансарду, полквартала от того адреса, куда Флад велел мне явиться на закате. Просто чудненько!
Я типа:
— Отлично, господин будет доволен. А она:
— Я вам выдам расписку.
И начинает вонять насчет того, что я женщина и должна уважать себя, а не подчиняться прихотям какого-то старого козла и все такое, будто я надувная трах-кукла из сейфа старикашки-бизнесмена. Лишние подозрения мне ни к чему, и я ей вешаю, что он мой сэнсэй по джиу-джитсу, поэтому я его так и называю. Никакого, в общем, перепихона.
Хорошо еще, что насчет боевых искусств я в курсе — столько «анимэ» с Джаредом пересмотрела — и четко знаю: секс с сэнсэем запрещен.
Она тут за коленку меня хвать:
— Хорошо, хорошо, девочка.
Ну я в ответ:
— Легче на поворотах, плодожорка!
То есть при случае я, может, и не против — только не с покопанной хиппушей.
Нужна музыка, полутьма, эротическая атмосфера — и то только если меня как раз бросил парень, швырнул мое сердце в сточную канаву, словно недоеденный буррито. Да и тогда полной программы все равно не будет.
Берет она у меня деньги, выдает ключи — и только меня и видели в ее машине.
Вызваниваю Лили — и она является на зов с двухлитровой баклагой «диетического зеленого чая», пакетом сырных палочек (я ведь так и не позавтракала) и книжкой, которую недавно нарыла. Называется «Большая книга смерти» — разные красоты про покойников. Мы листаем книгу, пьем чай и едим палочки.
И вот Лили уже пора сваливать. Ужасно хочется рассказать ей про вампира Флада, но я обещала хранить тайну и говорю только, что обрела своего темного властелина и что скоро он исполнит все мои желания, а больше я ей ничего не скажу. Не могу. Вид у Лили, как всегда, отрешенный. Мне очень нравится, что она такая tres noire.
Плинтухаю к зданию «Сони Митерон» и пялюсь в плоские экраны. Темнеет. Пора к Фладу. Только стоит мне вставить ключ в дверь его подъезда, как у меня за спиной тормозит лимузин, составленный из «хаммеров», и из него вылезают три понтогона лет по двадцать, а с ними синяя хрюква. Платье серебряное, и сиськи фальшивые.
Чуть не писаюсь от неожиданности.
Они такие:
— Где Флад? Нам нужен Флад. И хрюква тут как тут:
— Откуда у тебя ключи? А ну впусти нас, пока еще светло.
Напугать меня не так просто — сиськи-то у нее ненастоящие.
Нечисть отлавливают — сразу видно. Даже не смешно.
Я про себя:
«Резиновый имитатор вам в рот, охотники на вампиров засратые!»
А вслух так холодно отвечаю:
— Вы это о ком? Здесь я живу. Открываю дверь, а на площадке трупак.
И на мертвеце развалился лысый котяра в красном свитере.
Кот на меня как зашипит!
Я не завизжала, нет. Только чуть пискнула.
— Уходите, — говорю.
— Мой парень голый. Когда посторонние видят, какой у него большой железный дровосек, он выходит из себя.
И смотрю в упор на синюшную:
— Настоящим женщинам не нужны поддельные сиськи, чтобы заполучить мужика с большим агрегатом.
Который негр, говорит:
— Да я вчера вечером разговаривал с Фладом на этом самом месте.
Я типа:
— Переехал.
Который азиат, смотрит на часы и бурчит:
— Чувачок, поздно уже. Солнце уже официально зашло.
Тут кот на мертвеце, будто специально, испускает душераздирающий вой. Даже синяя шарахается к лимузину.
Я им:
— Топайте давайте, — Голос мой напряжен, мрачен и зловещ.
Они на это:
— Мы еще вернемся. Я типа:
— И что?
И они укатили, вот что. А мне предстояло просочиться мимо трупа с котом и подняться по лестнице. Я, конечно, торчу от могильного спокойствия, нежити и всего такого. Только когда перед тобой лежит реальный мертвец, это совсем другое дело. Не говоря уже о гигантском кошаке в свитере.

Примечание для себя: всегда носи при себе кошачью жрачку. Для самозащиты. А то на драже «Скиттлс» лысые коты не клюют. Я проверила.

Кошачьей еды у меня при себе не оказалось, пришлось распахнуть дверь на улицу и крикнуть толстозадому: «Эй, киса, брысь!»
К моему удивлению, кот пулей вылетел из дверей и спрятался под припаркованной машиной. Типа Дети Мрака меня уже слушаются, как вампира. Теперь только через мертвеца переступить. Устроить догонялки со жмуриком. Или жмурки с догонялкиным. Серьезно, хорошо бы он был реальный покойник, а не нежить. Как выскочит, как выпрыгнет... Ну, правда, воняет, как из склепа. Само зло не смердело бы так. Настоящий, похоже. Это лечит.
Ничего, обошлось. Ну наступила ему раз на руку, фигни-то.
Открываю дверь и вхожу.
— Повелитель Флад, у тебя на лестнице вонючий труп, а на нем — огромный кот.
Наверное, так полагается докладывать вышколенным слугам-домовым.

И тут я вижу ее — древнюю владычицу вампирских угодий. Кожа как алебастр (ни прыщика), вся — воплощение мощи. Понятно, почему даже такой могучий вампир, как Флад, покорился ее силе. Сколько же ее накопилось, этой силы, за долгие годы высасывания крови из тысяч и тысяч невинных жертв, скорее всего, маленьких детей! И вот она пьет кофе из чашки с изображением кота Гарфилда и изливает презрение на нас, жалких, недостойных смертных. На ней только купальный халат, слегка распахнутый. Грудь у древней красавицы не то что у нынешних. Я типа:
— Привет. А она мне:
— Эй, мочалка, ты хоть знаешь, что Баффи — Потребительницы Вампиров на самом деле никогда не было?
Вот стервоза.
— Говоришь, труп? — Томми распахивает дверь на лестницу.
— Никого.
Томми босиком спускается по ступенькам. Джоди с Эбби остаются в квартире.
— Пойду посмотрю, где он, — доносится снизу.
Щелкает замок.
Заметив взгляд Эбби, Джоди запахивается поплотнее. Вампирша слышит, как колотится сердце девушки, видит, как на шее у нее пульсирует жилка, ощущает запах нервного пота, марихуаны и сырных палочек.
Девушки смотрят друг на друга.
— Я сняла вам квартиру, госпожа, — докладывает Эбби, роется в кармане и достает расписку.
— Зови меня Джоди.
Эбби заговорщицки кивает, будто это имя для нее — не более чем кличка, за которой многое кроется. Размалеванная девчонка в стиле «сначала отравлю собачку, а потом развлекусь с ней» вовсе не дурочка. Только склад ума у нее под стать внешности.
У Джоди никогда не было юной соперницы. Ей и самой-то всего двадцать шесть, да прибавить сюда омолаживающий эффект вампирства, вот вам и чувство превосходства над Эбби. В этом чувстве есть даже что-то материнское. Типа «какая же ты у меня страшненькая в своей красной юбчонке и зеленых кроссовках».
— Я — Эбби, — делает книксен Эбби.
Джоди давится кофе, фыркает и отворачивается, чтобы скрыть смех.
— Вам нехорошо, госпожа... я хотела сказать — Джоди?
— Да нет, все в порядке.

Все-таки удивительно, насколько полость носа у вампиров чувствительна к горячему. У Джоди напрочь отшибает обоняние, из глаз текут слезы. А может, только так кажется? Тогда почему, стоит ей повернуться к Эбби лицом, как та визжит и отскакивает в сторону?
— Распротак твою! — Эбби спотыкается о выпотрошенный матрас и чуть не грохается на спину.
В десятую долю секунды Джоди выскакивает из-за стойки и подхватывает девушку. В ответ та подпрыгивает на целый метр от пола.
Джоди ясно, что Эбби упадет. Одна нога у нее застряла в останках матраса, вторая болтается в воздухе. Сейчас Эбби приложится об пол плечом и головой. Джоди ничего не стоит поймать девушку и аккуратно поставить на обе ноги, но в ней пробуждается материнский инстинкт. Детей надо воспитывать — пока их пару раз не шлепнешь, они не послушаются. И Джоди так же молниеносно ретируется за стойку и успевает поднести чашку ко рту прежде, чем Эбби красно-черной кучей плюхается на пол.
— Ой! — повисает в воздухе.
— Больно, наверное? — сочувствует Джоди.
Эбби уже стоит на подгибающихся ногах и ощупывает голову.
— Что за фигня, графиня? Ты же меня держала.
— Извини. Чего это мы так перепугались?
— У тебя на лице кровь. Мне стало страшно.
Джоди промокает глаза рукавом халата. На белой ткани остаются красные точки.
— Это моя. Вот глянь.
Джоди старается вести себя так, будто ничего особенного не случилось и за свои четыреста-пятьсот лет она и не такого навидалась, хотя на самом деле ей не по себе. Кровавые слезы ей в новинку.
Надо бы сменить тему.
— Квартира, которую ты сняла, где она?
— Давайте лучше дождемся Флада.
— Флада? Какого еще Флада?
— Оранжевого вампира, который выскочил на лестницу.
— Ах, его.
Ох уж этот Томми с его тонирующим лосьоном. Бегает по улице босиком и без рубашки.
— А он правда оранжевый?
Эбби беспокойно шевелит бедрами. Слезы, а не бедра.
— Эй, подруга! Ты плачешь кровавыми слезами, твой приятель ходит весь оранжевый, и ты ничего не замечаешь? Вы за столько лет совсем в маразм впали?

Джоди ставит чашку на стойку. Просто чтобы не разбить. Работая в отделе жалоб компании «Трансамерика», она приобрела богатый опыт. Ее непосредственная начальница была такая грымза, что Джоди приходилось непрерывно сдерживаться (каждую минутку восьмичасового рабочего дня), чтобы не прищемить ей хорошенько башку выдвижным ящиком. Своим умением сохранять спокойствие Джоди гордится как профессиональным достижением. Вот и сейчас, вместо того чтобы сломать Эбби ее белую шейку, Джоди улыбается и привычно считает до десяти.

— Сходи за ним. Приведи его обратно. — Еще улыбка.
— Давай, киска.
— А почему он оранжевый?
— Кожу меняет. Примерно каждые сто лет мы сбрасываем кожу, а за несколько недель до этого она делается оранжевой. Очень опасный для нас период. Уж ты его отыщи, пожалуйста.
Эбби отчаянно кивает и направляется к двери.
— Это правда?
— Конечно. Давай живей, смена покровов приближается. — Жест, каким Джоди указывает на дверь, сделал бы честь любой графине лет пятьсот тому назад.
(И откуда только взялась эта дурацкая «графиня»?)
— Слушаюсь. — Эбби устремляется на розыски Томми.

Джоди идет в ванную, мочит полотенце и утирается.
«Какая я злая», — думает она. И почему-то совесть ее совсем не грызет — стоит только слегка подкрасить брови и выпить еще чашечку кофе с кровью.

Тринадцать
Переезд

Попивая кофе, Джоди сладко вздыхает — будто только что испытала легкий кофейный оргазм, блаженное облегчение, знакомое всем по рекламе какой-нибудь особо изысканной бурды или мази от геморроя. Кровавая приправа внесет в их жизнь совершенно новый оттенок. Как насчет бокальчика вина? А может, диетической колы? Постойте, к фигам диету — настоящей колы на сахаре, которая портит зубы? Или предпочитаете твердую пищу? Да, разумеется, богоподобному созданию ночи нет равных... только что скажете про пончик с желе? А про картошку фри?
Джоди — ирландка, и страсть к картошке сидит в ней глубоко-глубоко.

Вампирша как раз переваривает мысль, что неплохо бы отправиться в «Макдоналдс» на Маркет-стрит, заказать огромную коробку хорошо прожаренной картошечки и обильно сбрызнуть из шприца кровью Уильяма, когда звонит телефон. Номер звонящего не высвечивается, вместо него мерцает надпись «мобильный». Томми, наверное. Все купленные мобильники он уже активировал, а номера, наверное, еще не ввел.
— Ау, Тыква, — говорит Джоди.
Из трубки доносится звук удара.
— Извини, я уронил телефон.
Опа. Это не Томми.
— Кто это?
— Э-э-э, это Стив. Я студент-медик, звоню по поводу твоего состояния.

Джоди впервые услышала Стива на собрании Анонимных Кровопийц в японском квартале. Он позвонил ей на мобильник из телефона-автомата. Собрание оказалось сборищем полных козлов, потерявших грань между фантазией и реальностью. Близко Стив к ней не подходил, видно, следил издалека и даже звонил с другой улицы, готовый моментально выскочить из будки, прыгнуть в машину и смыться, если только Джоди покажется в поле зрения. Он был в курсе, кто она такая.
Стив сказал тогда, что исследовал тело одной из жертв старого вампира. Илия сворачивал несчастным шею, и они не обращались во прах, а оставались валяться во всей красе.
— Что тебе?
— Как я уже сказал, я — студент-медик из университета Беркли. Сейчас я провожу исследования. Генная терапия.
— Бреши дальше. — Мыслительный аппарат Джоди крутится на полных оборотах.
Слишком много народу знает, кто она. Пожалуй, ей и Томми лучше убраться из города.
— Почему «бреши»? — обижается Стив.
— В Беркли нет медицинского факультета. Так чего тебе надо?
— Ничего. Просто хочу тебе сказать, что исследовал кровь жертв. Похоже, тебя можно вернуть в прежнее состояние. Обратить процесс. Мне нужно поработать в лаборатории с твоей кровью.
— Не засерай мне мозги, Стив. Биология тут ни при чем.
— Очень даже при чем. Я предупредил твоего парня в тот вечер, когда ты его оформила.
— Откуда ты знаешь?
— Я с ним говорил по телефону, когда ты сказала, что теперь вы надолго вместе.
— Подслушивать — низко.
— Уж извини. Мне удалось клонировать клетки из глотки жертв и вернуть клонам человеческий облик.
— Клетки-то мертвые, — возражает Джоди.
— Живые они.
Мне надо с тобой встретиться. Он уже как-то настаивал на встрече, и Джоди даже согласилась. Только пока она находилась в спячке, Томми запихал ее тело на несколько дней в холодильник, и Джоди не смогла явиться в назначенное время.
— Исключается. Лучше забудь обо всем. Смени тему диссертации.
— Запиши мой номер на случай, если передумаешь.
Стив диктует номер. Джоди записывает.
— Это защищенный номер. Меня ты по нему разыскать не сможешь.
— Я и не собираюсь.
— Обещаю, что никому про тебя не скажу. Повода искать меня у тебя не будет.
— Не волнуйся. Нужен ты мне очень. — Про себя Джоди добавляет: «Пошел ты на хрен, врун».
— Как там тот, другой, насчет которого ты меня предупредила?
Джоди смотрит на бронзовую статую, в которой заключен Илия.
— Насчет него тоже можешь не беспокоиться.
— Отлично.
— Стив?
— Да?
— Если ты кому-нибудь про меня расскажешь, я тебя разыщу и, прежде чем умертвить, переломаю каждую косточку. — Джоди старается, чтобы голос звучал весело, но тревога так и сквозит в ее словах.
— Договорились. Пока.
— Береги себя.

— Что еще за смена кожи? — осведомляется Томми, едва переступив порог квартиры.
Джоди по-прежнему возле стойки. Теперь на ней новая красная куртка и облегающие черные джинсы.
Эбби внизу возится с дверным замком. Несколько секунд у влюбленных есть.
— Мне надо было ей сказать, что ты, болван, покрасился?
— Ну уж нет.
— Она называет тебя Флад?
— А как? Томми? Я — ее темный повелитель, разве может такая личность прозываться Томми? А в имени «Флад» чувствуется сила.
— И сырость.
— Тоже не худо.
Задыхаясь, входит Эбби. Она вся в поту, щеки избороздили черные дорожки.
— Мы не нашли его. Зуб даю, он был мертв. И вонял, как труп.
— У тебя зуб на мертвецов? — спрашивает Джоди грубым разбойничьим голосом.
— Тебе не по душе покойники? Ты слишком хороша для них? Ты это хотела сказать?
Эбби прячется за спину Томми. Глаза у нее бегают, дыхание так и не восстановилось. Как же, пыталась угнаться за Томми. А тут еще и напугали.
— Нет, госпожа. Нежить... она такая замечательная. Покойники — это мое. У меня даже есть тишотка с надписью «Трахну мертвеца». Если пожелаете, могу завтра надеть.
— Ладно уж, Эбби, — отмахивается Джоди.
— Трахни лучше саму себя.
— Джоди! — бурчит Томми с упреком.
— Не пугай услужающую.
— Прошу прощения. — Джоди довольна собой.
— Что там насчет новой квартиры? Вы ее посмотрели?
— Мы были рядом. До нее пара шагов. Даже улицу переходить не надо.
— Не слишком близко? Нас там не найдут?
— Прежде всего, нас не найдут здесь. Никто и не догадается, что мы перебрались в дом по соседству. Подумают, что мы наконец уехали из города. Какой же идиот снимет квартиру в том же квартале? Гениально!
— А также легко и дешево, — подтверждает Джоди.
— И грузовик заказывать не надо. Вы, ребятишки, все на себе перетаскаете.
— Мы?
— Я пойду разыщу Уильяма, а вы, пока кожа не сменилась, особенно не светитесь. Эбби, у тебя достаточно косметики, чтобы вымазать ему лицо и руки?
— Целая тонна. — Эбби показывает всем свою сумку «вырви глаз».
— Только у меня уже мало времени. Домой пора.
— Это еще почему? — возмущается Томми.
— У нас потребность в ваших услугах, сударыня.
Молодой вампир хотел выразиться поизысканнее, как и подобает европейцу. Получился какой-то призыв к разврату.
— Это он про переезд, — уточняет Джоди.
— Все прочие услуги ему оказываю я.
— Не могу, — грустит Эбби.
— У моей сестры гниды.

— А графиня-то — стерва, — умозаключает Эбби.
— Не говори так. Она ведь темное порождение невыразимого зла, — возражает Томми.
На спине он тащит матрас. У Эбби в одной руке лампа, Другой она прижимает к себе блендер.
— В положительном смысле, — добавляет Томми.
И так девчонку застращали. Хватит на сегодня.
Еще не поздно, и ничего такого удивительного в парне с матрасом и девчонке с лампой и блендером, косящей под готику, нет. Куда более удивительно другое — как парочку воспринимают прохожие. Одни показывают пальцем и говорят: «Смотри, перформанс», другие склоняются к мнению, что перед ними современный танец, третьи полагают, что юнцы ограбили чью-то квартиру. Люди в Сан-Франциско живут непростые. Только какой-то бродяга пробурчал, что грузчик из Томми — дрянь.
И вот половина имущества доставлена по назначению.

— Ты есть хочешь? — спрашивает Эбби, когда они возвращаются в старую мансарду. В гостиной только книжные полки и три бронзовые статуи. Все остальное — мелочевка.
— А? — обалдевает Томми.
— Наверное, ты проголодался. — Эбби сдвигает капюшон, обнажая шею.
— А мне уже пора бежать. Мне еще в аптеку, и автобуса ждать долго. А то мамик озаботится. Давай.
Эбби закрывает глаза и сопит, готовая мужественно встретить боль.
— Возьми меня, Флад. Я твоя.
— Ты серьезно? — приходит в себя Томми. Эбби приоткрывает один глаз.
 — Ну.
— Ты хорошо подумала?
Доселе Томми доводилось кусать только одну девушку. Ему кажется, где-то здесь кроется подвох. А что, если с сексуальной стороны все получится как с Джоди? Обычная смертная вряд ли выдержит, да и Джоди не одобрит.
— Может, лучше запястье? — неуверенно высказывается Томми.
Эбби разжмуривается и закатывает рукав.
— Только не оставляй знака носферату. — В ее словах слышится змеиное шипение.
— Никаких следов не остается, — уверяет Томми.
— Ранки затягиваются моментально.
В вампире пробуждается голод. Вырастают клыки.
— Правда?
— Ну да. Джоди кусала меня чуть не каждую ночь, пока я не обратился, и никто в магазине ничего не замечал.
— В магазине? Ёперный театр!
— В лавке с овсянкой и пиявками, где я работал давным-давно.
— Я-то думала, ты Повелитель.
— То есть я повелевал этой лавкой и владел крепостными и судомойками — целой массой судомоек, — но приходилось и трудиться. Овсянку там просеять, пиявок пересчитать. Догляд нужен, а то дворня обчистит тебя до нитки. Ладно, что это мы все о делах. Подкрепиться пора.
Томми подносит к губам руку девушки и замирает. Эбби смотрит на него, одна бровь, через которую продето серебряное колечко, чуть приподнята. Из-за этого колечка выражение лица у Эбби какое-то совсем недоверчивое.
Томми отпускает руку.
— Иди-ка ты лучше домой от греха подальше. Услужающая с ограниченным рабочим днем мне не нужна.
Эбби надувает губы.
— Но повелитель Флад, чем же я вас оскорбила? Разве я не заслужила?
— У тебя такой вид, словно я к тебе приставал.
— А вы не приставали?
— Нет и нет. Я не могу требовать от тебя преданности, если не заслужу твоего полного доверия.
Ну и хреновину же приходится нести!
— Тогда ладно.
— Завтра вечером, — обещает Томми, — я высосу из тебя на целый дюйм жизни.
Вот так сказанул! И откуда что берется? Эбби опускает рукав.
— Тогда ладно. Управишься один с остальным барахлом?
— О чем речь. Вампирская сила. — Томми машет рукой бронзовым статуям.
— Знаешь что, — осторожно говорит Эбби, — черепаха и мужик смотрятся круто, а про женщину этого не скажешь. Ты ее лучше выкини. У нее распутный вид.
— Ты думаешь?
Эбби утвердительно кивает:
— Ага. Церкви, что ли, ее пожертвуй. Типа отрицательный пример. Дочь прихожанина не должна стать такой, когда вырастет. Ой, извини, повелитель Флад, я случайно сказала «церковь».
— Ничего страшного. Я тебя провожу немного.
— Спасибо.

Томми спускается вслед за ней вниз и открывает дверь на улицу. На самом пороге Эбби резко оборачивается и целует его в щеку.
— Я люблю тебя, повелитель Флад, — шепчет она ему на ухо, выбегает на улицу и мчится прочь.
Томми чувствует, что краснеет, жар приливает к щекам. Это у покойника-то?! Он медленно поднимается по лестнице, сгибаясь под тяжестью прожитых пятисот лет. Надо переговорить с Джоди. Сколько ей еще понадобится времени, чтобы найти пьянчугу с котом?
Томми вытаскивает из кармана сотовый и набирает ее номер.
Из кухни доносится звон. Забытый Джоди мобильник мирно лежит на стойке.

Четырнадцать
Талант — на службу добра

Император восседает на скамейке из черного мрамора у оперного театра. На душе у него кошки скребут. Мучает совесть.
Появляется рыжая красавица в джинсах. Ханыга заходится лаем. Император берет бостонского терьера за шкирку и прячет в необъятный карман пальто. Авось успокоится.
— Храбрая собачка, — бормочет августейшая особа.
— Мне бы твой задор. Тебе и страх нипочем. А у меня, случись что, коленки дрожат. Неважный из меня герой.
Император впал в тоску с тех пор, как повстречал Джоди у лавки подержанных вещей и та предупредила его насчет хозяина.
Конечно, красотка — нежить, кровопийца. Ну и пусть ее. При Императоре она и мухи не обидела, да и лично ему не сделала ничего плохого, только хорошее. А он выдал Томми Зверью. Ой; как стыдно. Перед всем городом совестно. Весь Сан-Франциско глядит сейчас на Императора с укоризной и заворачивается в туман, до того ему неловко. Что за мужик, если у него нет характера? Что о нем скажут друзья и враги?
Перед взором Императора всплывает некий дом и черноволосая женщина, на лице у нее такое же презрение. К счастью, воспоминание моментально улетучивается. Джоди-то уже совсем рядом, она наклоняется и гладит по голове невозмутимого Нищеброда. Ретривер, в отличие от своего пучеглазого собрата, и ухом не ведет. А Ханыга в кармане пальто все никак не может успокоиться.
— Как здоровье, ваше величество?
— Слаб и низок, — гудит Император.
Какая все-таки милая и славная девушка. А он перед ней — подлец и негодяй.
— Прискорбно. Вы хорошо поели? Вам не холодно?
— Я и моя свита только что одолели сэндвич с ветчиной размером с упитанного младенца, благодарю за участие.
— «Заведение Томми»? — улыбается Джоди.
— Оно самое. Недостоин, но пользуюсь.
— Перестаньте, Император. Вы достойнейший человек. Вы Уильяма случайно не встречали?
— Владельца огромного свежевыбритого кота?
— Да.
— Ну как же. Наши пути недавно пересеклись у винного магазина «Джири и Тейлор». На лице у него была радость — он покупал виски. Впервые за много лет видел его таким довольным.
— Давно? — Джоди перестает гладить собаку и выпрямляется.
— Чуть более часа тому назад.
— Благодарю, ваше величество. А вы случайно не знаете, куда он направил свои стопы?
— Надо полагать, в тихое местечко, дабы спокойно выпить свой ужин. Хоть я и не претендую на близкую с ним дружбу, мне представляется, он не преминет провести вечер в злачном квартале.
Джоди хлопает Императора по плечу, и он берет ее за руку.
— Прости меня, милая.
— Простить? За что?
— Я кое-что подметил, когда как-то вечером увидел тебя и Томаса вместе. Ведь это правда? Томас изменился.
— Как был балбесом, так и остался.
— Он ведь теперь такой, как ты?
— Да. — Джоди озирается.
— Мне было так одиноко.
Император прекрасно ее понимает.
— Я рассказал об этом одному типу из его ночной смены в универсаме. Прости меня, Джоди, я перетрусил.
— Вы все рассказали Зверью?
— Этому... возродившемуся к новой жизни.
— А он что?
— Душа Томаса — вот что было предметом его заботы.
— Да уж, Клинт есть Клинт. Не знаете, он прочему Зверью сообщил?
 — Полагаю, сообщил.
— Ладно. Вы уж не расстраивайтесь так, ваше величество. Только не говорите больше никому. Мы с Томми уезжаем из города, как и обещали детективам из полиции. Закончим свои делишки — и уберемся.
— А как же третий — старый вампир?
— Он тоже улетучится.
И Джоди быстрым шагом удаляется в направлении квартала красных фонарей. Каблуки ее так и стучат по тротуару.
Император качает головой и почесывает Нищеброда за ухом.
— Надо было сказать ей насчет детективов, — сокрушается он.
Только не слишком ли много вышло бы постыдных признаний для одного раза?
Заночевать Император решает в холодном и сыром месте (вот хоть в парке у Морского музея) в наказание за проявленную слабость духа.

Конечно, куда уж ей вспомнить номер его нового мобильника.
К пяти часам утра Томми перетащил всю мебель, книги и шмотки. Теперь вид у новой мансарды почти такой же, как и у старой, только телефон не работает.
Томми сидит за стойкой бара в старой мансарде, смотрит на три бронзовые статуи и ждет звонка от Джоди.
Из их вещей только скульптуры и остались: Джоди, старый вампир и черепаха. Старикан прямо как настоящий. Само собой, когда делали отливки, вампир был без сознания, но тут уж скульпторы-байкеры с первого этажа постарались. У истукана даже одна нога приподнята, будто на прогулке. У Джоди рука на бедре, голова высоко задрана, словно девушка встряхивает волосами, на лице улыбка.
Томми склоняет голову набок, стараясь, как истинный ценитель, отыскать нужную точку обзора. Вид у Джоди совсем не распутный. Что это Эбби взбрело в голову? Сексуальный — это да, в таких-то джинсах и блузке. Да еще байкеры настояли, чтобы декольте сделать побольше. Ну перестарались, бывает. Чего еще ждать от жлобов, поставляющих потребителю садовых гномов в позах из Камасутры?
Ну хорошо, пусть вид распутный. И что в этом плохого? Томми пришел в телячий восторг, когда из ушей статуи повалил пар и Джоди материализовалась перед ним в чем мать родила — воплощение сексуальной фантазии, которую он лелеял долгие годы.
(Ребенком Томми смотрел по телевизору сериал про прекрасную джиннию, жившую в бутылке, — и уделил потом немало внимания сладкому образу. Из песни слова не выкинешь. Бутылка была отполирована до блеска.)
Статую Джоди оставим. А вот старый вампир — это совсем другой коленкор. В бронзовой скульптуре прячется исчадие зла, по странному стечению обстоятельств сыгравшее в их судьбе исключительную роль. Ведь Джоди и Томми стали вампирами не по своей воле. Жить только ночью, сами подумайте. Но Илия Бен Сапир не оставил им выбора, и настало время для иных решений, важных и страшных. Каково приходится мыслящему и чувствующему существу, заключенному в непроницаемую оболочку, пусть даже это существо — последняя сволочь из тьмы веков? А выпустить его нельзя — в порошок сотрет, на ленточки нарежет. Уничтожит на фиг, кроме шуток.
Внезапно Томми охватывает злость. Ведь у него было будущее. Он мог стать писателем, нобелевским лауреатом, искателем приключений, разведчиком. А теперь он всего лишь мертвяк, и всех амбиций у него — где бы найти следующую жертву Ладно, пусть не совсем так, но все равно — его опустили. Значит, так этому Илии и надо. Страшные решения, говорите? Самое время забацать что-нибудь страшное.

Томми забрасывает на плечо статую Джоди и, несмотря на всю свою вампирскую силу, пятится под ее тяжестью. Скульптура грохается на пол. Что ж, два байкера тащили ее сюда на тележке, благо направляющие на лестнице имеются. Надо все хорошенько просчитать и спланировать.
Оказалось, если закинуть изваяние на спину так, чтобы ноги статуи волочились по земле, то передвигаться можно. Лестница, тротуар, ступеньки, ведущие в новую квартиру. И вот бронзовая Джоди на новом месте. Оно ей явно по душе.
Вскоре компанию Джоди составляет черепаха. С ней дело пошло в два раза быстрее. Черепаха тоже довольна.
Остается разделаться с Илией. Если живешь в приморском городе, должен же быть хоть какой-то прок от воды. И вообще Илия явно обожает океан, он и в Сан-Франциско-то прибыл на яхте. Яхту, правда, Зверье распатронило капитально.
Бронзовый вампир еще тяжелее, чем статуя Джоди, но Томми вдохновляет мысль, что он избавится от кровопийцы раз и навсегда. Каких-то двенадцать кварталов до воды — и готово дело.
— Из моря явился, в море и сойди, — торжественно произносит Томми. Вроде цитата из Колриджа. Впрочем, может быть, из фильма про Годзиллу.

Волоча изваяние по Мишн-стрит, Томми размышляет о будущем. Чем заняться? Времени впереди вагон, его надо чем-то заполнить. Совместная физкультура с Джоди таит в себе еще массу нового, но не целыми же ночами ей предаваться. Деньги у них есть — вампир выделил Джоди немерено бабла, когда обратил, да и от продажи его коллекции еще кое-что осталось, — но когда-то ведь средства закончатся. На работу, что ли, устроиться? Или податься в борцы с преступностью?
Да, талант нельзя зарывать в землю. Талант — на службу добра.
Через несколько кварталов Томми замечает, что большой палец ноги Илии слишком уж интенсивно трется об асфальт. Еще дырка появится, пугается он. Байкеры его предупреждали, что бронзовая оболочка довольно-таки тонкая. А старикана только выпусти на свободу — уж он задаст тебе перца.
Томми прислоняет вампира к стене и роется в урне, пока не находит пластиковые стаканы. Составив их по несколько штук, он напяливает стаканы на ступни старого злодея.
— Ха! — вырывается у него.
— Меня на свинье не объедешь.
Мимо проходит парочка рэперов. Томми встречается с ними взглядом. Это ошибка. Рэперы моментально останавливаются.
— Спер в доме на Четвертой, — сообщает им Томми.
Парочка кивает, как бы желая сказать: «Да мы так, просто мимо проходили» — и идет своей дорогой.
«Они почувствовали мою необычайную силу и быстроту и не хотят со мной связываться», — гордится Томми. На самом деле рэперы приняли белого в привиденческой раскраске за психа. Да и на что им статуя в пару центнеров?

Поначалу Томми хотел дотащить бронзовую фигуру до Эмбаркадеро и скинуть в воду у паромного причала. Если там кто-нибудь торчит, статую можно опереть о поручни и прикинуться парочкой геев, а потом улучить момент и сбросить в море.
Какой я хитрый, радуется Томми. Кто бы мог подумать, что скобарь из Индианы догадается притвориться геем? Когда же такое бывало? Томми лично знал одного парня из средней школы, который отправился в Чикаго посмотреть мюзикл «Аренда», и только его и видели. Не иначе, тамошние гомосеки к рукам прибрали. Не благотворительность же его затянула.
На Эмбаркадеро Томми поборол искушение сбросить бронзу в воду прямо здесь и, как и было запланировано, дотащил-таки статую до конца Маркет-стрит, где в украшенном скульптурами парке у здания переправы на обозрение публики выставлены древние трамваи, вагончики фуникулера и маленькие паромы. Здесь, вдали от городского шума, ночь, казалось, вся раскрылась его обостренным вампирским чувствам, предстала в новом свете. Томми ставит статую у фонтана и осматривается. Вокруг никого. То, что надо.
И тут звонит будильник. Томми в ужасе смотрит на часы. Рассвет через десять минут. Ночь и не думала раскрываться перед ним, она уготовила ему ловушку. У него всего десять минут, а до мансарды — двенадцать кварталов.

Джоди быстро шагает по переулку, ведущему к их новой квартире. До восхода солнца еще двадцать минут, но небо уже светлеет. Времени очень мало. Томми наверняка уже волнуется. Надо было взять с собой мобильник и не оставлять балбеса наедине с новой услужающей.
Уильяма она в конце концов обнаружила — валялся у входа в какой-то дом в китайском квартале. Чет спал у него на груди. Если уж Уильям у них в качестве источника пропитания, не стоит давать ему денег. А то он будет таскаться за выпивкой по всему городу, и ищи его потом. Может, помыть его в душе на старой квартире? Все равно они с Томми туда уже не вернутся.
В окнах новой квартиры свет. Чудесно — значит, Томми дома. Ключ-то она забыла. Джоди уже выходит из-за деревьев на открытое пространство, как ветер доносит до нее запах сигар и мужские голоса.
Джоди осторожно выглядывает из-за угла.
Напротив входа в их старую квартиру припаркован коричневый «форд-седан». В машине двое мужчин средних лет. Это Кавуто и Ривера из отдела убийств, с которыми она заключила договор в ту ночь, когда яхта Илии пошла прахом. Вовремя же они переехали. Хотя, может, и нет. На новую квартиру-то ей никак не попасть. Полицейские совсем рядом, и улицу надо переходить. Да и все равно дверь на замке.
Когда звонит будильник, Джоди подпрыгивает на метр от земли.

Зверье слегка протрезвело только к концу своей второй ночной смены. Леш, обхватив голову руками, сидит на широченном заднем сиденье лимузина, составленного из «хаммеров», и пытается убедить себя, что это отчаяние и отвращение к самому себе породило похмелье, а не сама жизнь. Хор-р-рошая клизма получилась.
Надо же, просадили больше полумиллиона долларов на синюю шлюху. Астрономическое число так и вертится у Леша в голове, и никуда от него не деться. Леш искоса смотрит на прочее Зверье, расположившееся по периметру лимузина. Каждый старательно отводит глаза. Сегодня ночью они разгрузили почти две фуры — должок за время отсутствия, — товар так и летал. Рассвет уже близко — и из трезвых голов не выходит мысль, что они, пожалуй, попали по-крупному.
Леш незаметно посматривает на Синь. Та сидит между Барри и Троем Ли. Синь обитает теперь в квартире Леша в Нортпойнте, выселив хозяина на кушетку к Трою Ли. И к семи сотням китайцев во главе с бабушкой. Когда Леш пытается заснуть днем, бабушка принимается сновать по квартире и, проходя мимо кушетки, всякий раз спрашивает: «Ну че, черномазый?» — растопыривает пальцы и требует дать ей пятерку.
Леш попытался ей объяснить, что невежливо обзывать афро-американца черномазым (такое право есть только у другого афро-американца).
Тут появился Трой Ли и объяснил:
— Она говорит только по-кантонски.
— Ничего подобного. Она все время пристает ко мне со своим «Ну че, черномазый?».
— А как же. Ко мне она тоже пристает. Ты ей пятерку-то дал?
— Хрен ей собачий, а не пятерку. Она меня обзывает «черномазым».
— Она не отвяжется, пока не дашь ей денег. Она по жизни такая.
— Что за херня, Трой!
— Это ее кушетка. И Леш, которого все достало, дал-таки старой карге пятерку.
Старушенция сразу переключилась на Троя Ли:
— Ну че, черномазый?
И добилась своего. Внук тоже дал ей денег.
— Ты же не негр! — возмутился Леш.
— Ты спи. Вечером у нас большая разгрузка. Полмиллиона долларов плакали. В квартире хозяйничает чужой человек. Лимузин стоит штуку баксов в день.
Леш смотрит в заднее стекло на переплетенные тени, отбрасываемые фонарями, и решается заговорить с Синью.
— Слышь, Синь. Лимузин нам на фиг не нужен.
Все пялятся на нее. С момента окончания разгрузки с Синью никто не заговаривал. Зверье принесло ей кофе и сок, но никто не проронил ни словечка.
— Сделай, о чем я просила, — сухо произносит Синь.
В ее голосе ни злобы, ни просьбы. Мол, мне полагается, так будь любезен.
— Ладно, — соглашается Леш. И, повернувшись к шоферу:
— Полный вперед. К дому, где мы были вчера вечером.
Через окошко в перегородке Леш проскальзывает на сиденье рядом с водителем. Из салона с тонированными стеклами ни хрена не видно.
Не успевают они проехать и трех кварталов, как он замечает бегущего человека. Сломя голову мчится — как на пожар.
— Эй, давай-ка поближе. Водитель кивает.
— Мужики, а это не Флад?
— Он самый, — подтверждает лысый Барри.
Леш опускает стекло:
— Прокатишься с нами?
Томми на бегу согласно кивает, словно болванчик.
Барри открывает заднюю дверь, и машина даже не успевает остановиться, как Дрю и Хуставо подхватывают тело Томми.
— Мужики, как я рад, что вы проезжали мимо, — задыхается Томми.
— Через минуту я...
Из-за холмов показывается солнце. Томми застывает в руках у приятелей.

Пятнадцать
Грустные клоуны

Инспектор Альфонс Ривера смотрит на девчонку в декадентском клоунском наряде (чулки в черно-белую полоску, зеленые кроссовки), выходящую из квартиры Джоди Страуд. Девчонка делает несколько шагов по улице, потом поворачивается и решительно направляется к их коричневому неприметному седану.
— Засыпались, — ворчит Ник Кавуто, напарник Риверы, широкоплечий медведь, словно явившийся прямиком со страниц романов Дэшила Хэммета. Тогда, во времена сухого закона, речь у полицейских была грубая и отрывистая, а решающим аргументом в спорах выступал кулак или налитая свинцом дубинка.
— Ни хрена. Она просто осматривается. Стоит на улице машина, а в ней — два мужика. Необычно, блин.
Если Кавуто походит на медведя, то Ривера больше смахивает на ворона — тощий жгучий брюнет с резкими чертами лица и сединой на висках. С недавнего времени Ривера стал носить дорогие итальянские костюмы из шелка или льна. На напарнике стандартнейшие пиджак со штанами из «Товаров для мужчин», мятые-перемятые. Ривера часто задает себе вопрос, неужто Ник Кавуто и впрямь единственный голубой на свете, у которого напрочь отсутствует вкус и элементарное чувство стиля?
Тонконожка с подведенными, как у енота (или Зорро), глазами топает к ним через улицу.
— Подними стекло, — шипит Кавуто.
— Подними, блин, поганое стекло. Притворись, что ты ее не видишь.
— От кого мне хорониться? — недоумевает Ривера.
— От соплюхи?
— Так точно. Ее не стукнешь.
— Господи, Ник. Просто строит из себя девица, вот и все. Что с тобой?
Кавуто и вправду не по себе (впрочем, как и Ривере) с того самого момента, как они заступили на пост. Хрен по имени Клинт из универсама «Марина» оставил на автоответчике Риверы сообщение, что Джоди Страуд, рыжеволосая вампирша, и не подумала убраться из города, как обещала, и что ее приятель Томми Флад теперь тоже вампир. Такой поворот событий не очень-то устраивает обоих копов — в свое время каждый из них получил свою долю от продажи вампирской коллекции, за что упыри были отпущены с миром. Да у полицейских, собственно, и выбора-то не было. Идти докладывать, что серийный убийца, по которому они работали, оказался древним вампиром, а выследила его кодла раздолбаев из магазина, а не профессиональные детективы? К тому же Зверье разнесло яхту в щепки, вампиры стушевались, все отлично, дело можно закрывать. Сыщики уже собирались удалиться на раннюю пенсию и открыть магазин редких книг. Ривере еще хотелось научиться играть в гольф. Теперь же все мечты могли накрыться. Двадцать лет беспорочной службы в полиции (они даже бесплатным проездным никогда пользовались), а тут какая-то паршивая сотня тысяч за то, что отпустил вампира, и все псу под хвост. Ривера, католик по рождению, уже готов поверить в карму.
— Трогай. Трогай же, — негодует Кавуто.
— Сверни за угол. Уйдет — вернемся.
— Эй, там, — кричит юная клоунесса. — Вы копы?
Кавуто жмет кнопку на двери, только зажигание все равно выключено, и стекло не поднимается.
— Иди отсюда, детка. Что это ты не в школе? Хочешь, чтобы мы тебя забрали?
— Зимние каникулы, дубина, — извещает девчонка.
На Риверу нападает смех, и он невольно фыркает.
— Ступай себе, девочка. Смой дерьмо с мордочки. Над тобой маркировочные карандаши надругались во сне?
— Ага, — подтверждает размалеванная, рассматривая черный ноготь.
— Не жалко три центнера зеленого блевонтина за такой прикид? А прича сколько весит?
Ривера сползает по сиденью вниз и отворачивается к двери, не в силах смотреть на напарника. Сейчас у Кавуто пар из ушей пойдет.
— Будь ты парнем, — сохраняет самообладание Кавуто, — я бы на тебя уже браслеты надел.
— О Господи, — хрипит Ривера на последнем издыхании.
— Уж конечно. Только будь я парнем, я бы тебе не дала. Показать, где ларек для садомазохистов? Товар для педиков там всегда высший сорт.
— Девчонка нагибается пониже, смотрит Кавуто в глаза и подмигивает.
Не в силах больше сдерживаться, Ривера хихикает, словно первоклассница. Из глаз у него катятся слезы.
— Без тебя обойдусь, — невозмутимо отвечает Кавуто, поворачивает ключ зажигания и поднимает стекло.
Девчонка обходит машину и обращается к Ривере:
— Вы Флада не видели? Ко-о-о-и?
— Ты же вышла из его квартиры. — Риверу все еще разбирает смех. — Это ты мне скажи, где он?
— Там пусто. А он мне денег должен, — отвечает декадентка.
— За что?
— За работу.
— Поконкретнее, прелесть моя. Я — не то что мой напарник, угрожать не стану.
А что это, если не угроза? Ривере кажется, он напал на след, и неплохо бы поднажать.
Девчонка широко распахивает глаза.
— Я помогла ему и рыжей швабре грузить вещи в машину.
Ривера меряет ее взглядом. Да в ней и сорока кило не наберется.
— Он тебя нанял грузчиком?
— Я таскала всякую мелочевку. Лампы, шмотки. Они как бы торопились с погрузкой. Я мимо проходила, и он ко мне подъехал. Сказал, даст сотню баксов.
— И не дал?
— Только восемьдесят. Сказал, у него в кошельке больше нет. Типа утром отдаст остальное.
— А куда едут, они не сказали?
— Сказали только, что утром сваливают из города. Заплатят мне — и укатят.
— А ты ничего необычного в них не заметила? Во Фладе и этой рыжей?
— Ничего особенного. Дневнюки, типа вас. Серятина.
— Серятина?
— Толстопятые отстойные уебища.
— Ну да, — обалдело произносит Ривера.
Теперь очередь его партнеру хихикать.
— Так вы их не видели? — уточняет дитя-переросток.
— Они не придут.
— А вы откуда знаете?
— Да уж знаю. Опустили тебя на двадцать долларов. За урок недорого. Иди отсюда и не возвращайся. Позвони мне, если они тебе попадутся или свяжутся с тобой.
Ривера протягивает юной кикиморе визитку.
— Как тебя зовут?
— Сказать мою дневную невольничью кличку?
— Валяй.
— Эллисон. Эллисон Грин. Но на улице меня кличут Эбби-Натуралка.
— На улице?
— Не слышали о молодежной субкультуре, ко-о-оп?
— Проваливай, Эллисон. Вместе со своей субкультурой.
И Эбби удаляется, покачивая несуществующими бедрами.
— Думаешь, они уехали из города? — спрашивает Кавуто.
— Хочу, чтобы у меня был книжный магазин, Ник. Хочу торговать старыми книгами и научиться играть в гольф.
— Значит, не уехали?
— Рули в универсам. Переговорим-ка с возродившимся к новой жизни.

На Эмбаркадеро у здания паромной переправы обычно работают четыре робота и одна живая статуя. Не каждый день. Когда большого наплыва нет, роботов только двое. Ну а в дождь и вовсе никого — под струями воды золотая серебряная краска держится плохо. Обычно же роботов четверо и скульптура одна.
Моне — живая статуя. Единственная и неповторимая. Участок он застолбил года три назад, и если на горизонте появлялся еще какой-нибудь лицедей, между ними обязательно проходил поединок, кто дольше сохранит неподвижность. Побеждал всегда Моне. До сегодняшнего дня.
Ох уж этот новенький!
Когда Моне ближе к полудню появился на рабочем месте, Соискатель был уже здесь. И за два часа даже не дрогнул. Да и грим первоклассный, настоящая бронза. Только чего ради было натягивать на ноги пластиковые стаканы?
В руке Моне всегда держит портфель. В портфеле прорезь — в нее публика кидает деньги. Сегодня Моне специально встал так, чтобы новичок видел, как в прорезь летят пятерки, — мол, не запугаешь. Только за два часа салага набрал в свои стаканы в два раза больше. Значит, бояться-то Моне есть чего. Да тут еще нос чешется.
Чертов нос. А ведь бронзовый его выживет. Обычно Моне меняет положение примерно каждые полчаса, а потом сохраняет неподвижность, как бы ни старались его расшевелить туристы. Только новенький-то не двигается вообще.
Роботам-то что! Они стоят неподвижно, только пока им в стаканчик не бросили монетку, а потом исполняют свой танец машин. Тоже утомительно, но хоть время бежит незаметно. А вот Моне не позавидуешь.

Сумерки.
Задница горит огнем.
В ушах у Томми что-то хлопает. Бичуют его, что ли?
Женский голос не говорит, а гавкает:
— Скажешь! Скажешь! Скажешь!
Томми хочет пошевелиться — но не может двинуть ни рукой ни ногой. Перед глазами все плывет — волны тепла и света методично лупят по мозгам. Они исходят из красного шара (словно смотришь на солнце через фильтр), за которым вьется неясная тень. Щеки так и пылают.
— Ой, ой, ой! — стонет Томми.
— Да что же это такое, черт подери!
Напрячь мускулы. Слышно металлическое бренчание. Все тело затекло — и остается недвижимым.
Теплый красный свет куда-то отъезжает, и вместо него являются какие-то расплывчатые контуры. Женское лицо. Синее. Совсем рядом.
— Скажешь! — слышится опять.
— Чего сказать-то?
— Говори, вампир!
На обнаженный живот Томми опускается хлыст.
Томми всем телом пытается изогнуться. Опять металлический скрежет. Свет прожектора уже не слепит глаза, и Томми видит, что привязан к металлической раме от кровати, поставленной на попа. Толстые нейлоновые веревки плотно обхватывают конечности. Томми совершенно голый. Перед ним синяя женщина, на которой нет ничего, кроме черного винилового бюстье. Похоже, она охаживает его хлыстом уже давно. На животе и бедрах у него следы от ударов.
Задница просто пылает.
Синяя опять замахивается.
— Ой, ой, ой! — Томми старается не визжать. Оказывается, клыки у него удлинились и пробили губу.
Синяя опускает хлыст:
— Говори.
Томми старается излагать мысли спокойно:
— Как видно, ты меня давно окучиваешь. Только пробудился-то я всего минуту назад. Понятия не имею, что я должен тебе сказать. Сбавь обороты и повтори весь вопрос целиком.
— Говори заветное слово! — предлагает синяя.
— Это которое? — недоумевает Томми и впервые замечает, какие у синей огромные груди. Прямо вываливаются из бюстье. Таких гигантских синих грудей ему еще видеть не доводилось. Ну гипнотических размеров. Прямо глаз не оторвать. Все бы пялился, даже если бы не был привязан.
— Я тебе сказала, — хрипит грудастая и замахивается.
— Ты сказала мне заветное слово?
— Я тебе сказала, что это за слово.
— Так ты его сама знаешь?
— Конечно.
— Тогда зачем спрашивать?
— Чтобы ты на нем раскололся, — надувает губы женщина.
— Не будь козлом. Пытки — не моя специальность.
— Где я? — спрашивает Томми. — Ведь ты Лешева шлюха? Мы у Леша дома?
— Здесь я задаю вопросы.
Хлыст больно бьет Томми по ляжкам.
— Мать твою! Ну и упрямая же баба!
— Говори!
— Да что тебе сказать? Я же был в отключке и вообще ничего не слышал, дура тупая!
Удивительное дело. Синие груди отодвигаются на второй план. Где-то глубоко в глотке зарождается рык, и с ним рвется наружу нечто незнакомое, дикое, неуправляемое — вот вроде того чувства, которое Томми испытал, когда впервые занялся любовью с Джоди в качестве вампира. Только тут в основе лежит не любовь. Тут смерть.
— Скажи «чеддер».
— «Чеддер»? Это сыр, что ли?
Вот из-за чего, оказывается, вся заваруха!
— Да.
— Ну сказал. Дальше что?
— Я тебя сломала.
— Отлично.
Опутанный веревками Томми потягивается. Он разобрался в своих желаниях. Ему хочется убить ее. Он ее непременно умертвит, хоть еще не знает как. Это точно. Во рту — клыки, на животе — пуп, а эта тетка — труп.
— Давай, обращай меня, — говорит тетка.
— Обратить тебя? — Клыки у Томми прямо чешутся.
— Сделай меня такой, как ты.
— Оранжевой? Как сыр «чеддер»?
— Не оранжевой, придурок, а бессмертной вампиршей!
Удар хлыстом по груди.
Томми прокусывает себе губу. По подбородку у него течет кровь.
— И все пытки только ради этого? Подойди.
Она наклоняется, целует его и отшатывается.
Теперь кровь и у нее на губах.
— Надо начинать привыкать, — облизывает губы синяя.
— Ближе, — подзывает Томми.

Шестнадцать

Исторические записки Эбби-Натуралки,
в дым затраханной служанки вампира Флайда

Богоматерь твою! Я облажалась! Обкакалась, будто щенок-несмышленыш! Мою трагическую жизнь окутал мрак! Даже в кофейне, где я это пишу, бокалы с пивом обступают меня, словно какие-то зомби с белыми глазами, а мой соевый обезжиренный «амаретто мокачино» змеиной желчью оседает во рту. (Самая горькая желчь, между прочим.) Если бы не крутой мачо за два столика от меня, который якобы меня не замечает, я бы разревелась — но ведь весь грим потечет! Сохраняю внешнюю невозмутимость. Не про тебя я, красавчик, я избранная. Выкуси!
Вчера вечером, расставаясь с повелителем Фладом, я призналась ему в вечной любви. Вот дурында-то безнадежная! Кто меня за язык тянул! Может, я типа попала под его вампирские чары? Типа я на диете, а он — коробка печенья «Орео даблстаф»? (Хотя ни на какой диете я не сижу. А худая я просто потому, что сперва обожрусь, а потом проблююсъ. И забота о фигуре тут ни при чем. Наверное, мой организм предпочитает жидкую пищу. И пока я еще не попала в объятия моего Темного Господина, рыгаловки типа этого «Старбакса» — да будут мне в утешение!)
Весь день пыталась дозвониться до Темного Господина и Графини по мобильнику — без толку, все время на автоответчик натыкаюсь. Хотя они ведь вампиры, блин, у них днем спячка. Я такая тормозная иногда.
Короче, сегодня ранним утром похиляла я на старую квартиру. Еще и не рассвело. Пришлось сплести целую халяв-стори (сестрице Бронте впору), чтобы вырваться из дому в такую рань, но мне нужно было переговорить с хозяином, пока не отрубился.
Прихожу. Ни вонючего пьяницы с котом, ни хозяина, ни Графини. Статуй — и тех нет.
Выкатываюсь на улицу и направляюсь к новой мансарде, которую сняла. Напротив дома коричневая машина, в ней — два переодетых копа. Точно, охотники на вампиров. (Наверное, часть чутья хозяина передалась мне.) Один — толстый, второй — остролицый латинос.
Ну я к ним, типа:
— За версту видно, кто вы. Не могли по-другому одеться?
А они такие:
— Иди своей дорогой, юная леди.
Пришлось им объяснить, что они мне не указ, и еще присовокупить кое-что. Постаралась, до слез их довела. Что за дела с этими папиками? Такие неженки, чуть что — сразу истерика. Нюни сопатые. Старость — это не для меня. Тем более Повелитель возьмет меня в оборот, и я буду вечно скитаться в ночи, таинственная и красивая. Еще бы груди побольше.
Короче, пофигачила я по Маркет-стрит до Юнион-сквер, надо же дать копам возможность уползти. Пусть зализывают раны.
Возвращаюсь на ту же улицу к новой квартире — а там напротив «хонда», и в ней азиат — прямо крутейшая манга наяву. За выходом, косорез, наблюдает. На полицейского не катит, но точно шпион.
Кошу под любительницу искусств — стою и пялюсь, как работают скульпторы. У них мастерская на первом этаже. Два байкера хоть и хрычи уже, но делают занятные вещи.
Дверь у них открыта, и я захожу в мастерскую.
И что я вижу? Люди искусства нанизывают дохлых цыплят на проволоку и красят серебрянкой!
Я такая:
— Чё за прикол, перцы? Чё за лажа? Один из них мне:
— Петушок уже грядет.
Я ему:
— Не залупайся, раскоряка! Как щас брызну перцовым аэрозолем на причиндал.
(С озабоченными надо посуровее, тут у меня опыт общения. А то взяли моду — клеиться в автобусе. Уже раз 17 подкатывались!)
Он такой:
— Да я не про то. Наступает год Петуха по китайскому календарю.
Без него знаю, ясный хобот.
— Мы делаем скульптуры, — произносит который поздоровее.
Фрэнк зовут. (Другого звать Монк. Молчун такой.)
И они мне показали технологию. В китайском квартале берется реальный дохлый цыпленок, нанизывается на проволоку, обмазывается краской на металлическом порошке, потом засовывается в специальный бак. К цыпленку подсоединяются зажимы, и включается ток. Молекулы бронзы — или что там у них? — осаждаются на краске. Получается бронзовая кура.
Мне припомнилась статуя Графини.
— А человека так можете? — спрашиваю.
Ну, они сразу:
— С человеком ничего не выйдет. Ступай отсюда, а то мы из графика выбились. Отправляйся в школу.
Выхожу от них. Косоглазый сидит в машине. На меня пялится. Я такая:
— Год Петуха наступает. Иди лучше петушка себе купи.
Нервный какой-то азиат попался. Но юмор уловил. Усмехнулся, запустил двигатель — только его и видели. Но ведь вернется, дизель. На меня запал. Точно говорю. Крутой такой мангушник с обложки. Дзюдо, кун-фу, секс-фу. Продвинутый, сразу видно.

На новом месте ни Графини, ни моего Темного Повелителя. И следов никаких. Под землю, что ли, провалились? А что? Пробраться под землей в парк и там, средь корней и червей, дать волю своим самым извращенным желаниям! Кайф!
Блин, уже стемнело. Вернусь-ка я лучше в мансарду и подожду их.

Дополнение. Шампунь от гнид моей сестре ни хрена не помог. Наверное, придется обрить ее наголо. Попробую уговорить ее вытатуировать пентаграмму на лысине. Один мой знакомый тип сделает все забесплатно, его только уболтать надо. Займусь позже.

Рассвет.
Джоди пробуждается. Ей больно. Воняет вареным мясом. Джоди пробует перекатиться на бок и проваливается. Подвесной потолок не выдерживает ее тяжести, и она плюхается прямо в огромную раковину, полную грязных тарелок и мыльной воды. В посудомоечную, осеняя себя крестом, вбегает какой-то мексиканец. Всех святых поминает по-испански. Джоди выбирается из мойки и стряхивает пену с куртки и джинсов. Стоит ей коснуться бедер, как мозг пронизывает острая боль.
— Мать твою растак! — шипит сквозь зубы Джоди, прыгая на одной ноге, — верное средство от любой боли, где бы она ни притаилась.
Каблуки ее выбивают на кафеле ритм, который сделал бы честь любой хромоножке, пожелавшей станцевать фламенко.
Посудомойщик поспешно ретируется в соседнее помещение. Это булочная.

Булочная.
Когда прозвенел будильник, Джоди кинулась бежать по аллее, дергая за каждую дверь, попавшуюся ей на пути. Незапертым оказался только склад булочной. Джоди срочно надо было найти место, где можно спрятаться и погрузиться в сон и никто тебя не обнаружит. У нее мелькнула мысль спрятаться за мешками с мукой, только кто их знает, этих булочников, вдруг днем им понадобится мука. Она уже пробудилась как-то в морге (это когда Томми заморозил ее), а над ней стоит кругленький смотритель-некрофил, и потирает ручки, и пощипывает-поглаживает ее полуголое тело. Все впечатление от покойницкой, мерзавец, испортил.
Нет уж, надо найти местечко поукромнее.
Еще чуть-чуть — и один из пекарей появится на складе: Джоди слышала его шаги и голос. Она принялась лихорадочно озираться и заметила, что одна из потолочных плиток немного отстает. Вскочив на стеллаж с мешками, Джоди приподняла плитку. Потолок оказался подвесным, между ним и перекрытием оставалось достаточно места. Да будут благословенны старые постройки! Джоди уцепилась за водопроводную трубу под перекрытием, подтянулась, обхватила трубу ногами и легким толчком уложила плитку на место. Все вместе заняло у нее не больше двух секунд.
Пекарь прошел как раз под ней, взвалил на спину мешок и удалился. Правильно она сделала, что не спряталась внизу.
Джоди посмотрела на часы. Оставалось меньше минуты. Во мрак уходили еще четыре трубы (чуть теплые, иначе она не заметила бы их в темноте), одна параллельно другой. Диаметр каждой сантиметров пять, уложены они были на частые массивные скобы, торчащие из перекрытия. Опора надежная.
Джоди взгромоздилась на трубы, сложила куртку, бросила себе под голову и вытянулась. Если даже нога соскользнет, тело не потеряет опору. Забытье пришло, когда Джоди старалась пропихнуть ступню в щель между трубами.
Она не учла только, что в такую рань горячей водой никто не пользуется и трубы успели остыть. Когда жильцы проснулись, температура воды поднялась, и значительно. Весь день Джоди варилась в собственном соку. Куртка защитила ей лицо и туловище, но вот ноги в джинсах пострадали здорово.
Джоди скрипит зубами и топает из посудомоечной в пекарню. Сейчас помещение пусто, ведь пекари работают ночью и ранним утром. На закате, кроме посудомойщика, в булочной, наверное, никого.

Опять склад.
Дверь на улицу. Аллея. С перекрестка хорошо виден вход как в старую квартиру, так и в новую. Соглядатаев, похоже, нет. Это хорошо. В новой квартире горит свет.
Джоди ковыляет к двери парадного. Каждый шаг отзывается в ней мучительной болью.
У самого входа Джоди замирает и «изготавливается», по ее собственному определению. Она ведь в состоянии слышать даже формы предметов, если сосредоточится. В квартире кто-то есть — доносится негромкая музыка в стиле «индастриал» и шорох. Кто-то танцует — и не великан собой. Это девчонка — Эбби-Натуралка.
Где же, черт его дери, Томми? Куда он успел намылиться — и пяти минут не прошло, как зашло солнце?
Джоди стучит. Ритм движений наверху не меняется. Джоди колотит в металлическую дверь. Никакой реакции.
Блин, соплюха нацепила наушники и ни хрена не слышит.
По телу Джоди пробегает дрожь. Не от холода, просто в ней поднимается ярость. Тело требует пищи, чтобы залечить ожоги.
Доселе Джоди проделывала это всего раз и не уверена, получится ли у нее. Но как еще попасть в квартиру, не ломать же бронированную дверь? Джоди собирается с силами — как ее научил старый вампир — и сама видит, как контуры ее расплываются. Красавица превращается в туман.

Моне разгримирован, он уже не статуя. Теперь у него другая роль — окольцованного распальцованного отмороженного крутого рэпера-пахана, жаждущего мести и готового на все. В середине дня он не выдержал, плюнул на деньги и уполз в свое логово — снять грим и зализать раны. Его сегодня опустили — какой удар по самолюбию! Но ничего, позовет корешей, Пи-Джея и Флая, и вместе они разберутся с бронзовым мудилой — если только статуй еще на месте и не смылся по-тихому.
— При волыне? — спрашивает Флай, поправляя бандану.
У него «хонда-сивик» десятилетней давности. Прибамбасы стоят дороже, чем сама машина. Зато блестит.
— А? — не понимает Моне.
— Оружие взял? — вопрошает Флай хорошо поставленным актерским голосом.
Прямо Королевская Шекспировская труппа.
— А то. — Моне вытаскивает из барсетки небольшой пистолет (настоящий «Глок»!) и демонстрирует Флаю.
— Спрячь наган, черножопый, — подает с заднего сиденья голос Пи-Джей.
На нем комбинезон водителя компании «Фет Фарм», размера на четыре больше, чем надо.
— Как скажешь. — Моне послушно запихивает оружие обратно в барсетку.
Пистолет он взял напрокат в Хантерс-Пойнте у настоящего бандита — с условием, что через два часа вернет, а то ему насчитают еще двадцать пять баксов.
Гангстер также заставил Моне поклясться, что фирменных цветов банды актер использовать не будет. Пи-Джею пришлось лезть в сеть и выяснять в «Гугле», какие у разных банд отличительные цвета. Остановились на оранжевых банданах. О своих правах на этот цвет ни одна группировка вроде не заявляла.
— «Убийцы-дорожники не берут заложников» — погоняло что надо, — предлагает Моне.
— Ты че? «Головорезы-ребятки из апельсинной палатки», в натуре, — не соглашается Флай.
— Ща разберемся. — Глядя на жесты Пи-Джея, можно подумать, что он глухонемой.
— «Рыбки золотые — молодчики лихие».
— Слышь, лох, до того глупо, что даже и не заметно, — высказывается Моне.
— Пойдет? — интересуется Флай.
— Ты лучше войди в образ, лох.
Актер из Флая никакой. Да и из остальных какие бандиты? Пожалуй, следовало нанять настоящих гангстеров. А то Пи-Джей еще запутается в своих необъятных штанах и испортит все представление.
— Приехали, — констатирует Флай, выкатывается на тротуар Эмбаркадеро и подъезжает прямо к зданию паромной переправы.
— Это он?
— Он самый, — отвечает Моне.
На набережной ни души. А конкурент стоит себе не шевелится.
— Запомните, — просвещает приятелей Флай, — идите шагом. Не торопитесь. Просто шагайте, будто все время на свете ваше.
— Да, да, да, — оживленно произносит Моне.
Они с Пи-Джеем выходят из машины и вразвалочку направляются к бронзовой фигуре.
Вот ведь зараза. И не шелохнется.
У самой статуи Моне достает пистолет.
Бам-м-м!
Пуля со звоном ударяется о бронзовый лоб.
— Ух ты, — удивляется Пи-Джей.
— Мудила-то и вправду памятник.
Моне трижды стучит по бронзе. Слышится звон.
— Да уж.
— Гляди-ка, у него денег — полные шлепанцы.
— Так забери их, болван, — толкает приятеля Моне.
— Ты не очень тут. Мне статуй ничего плохого не сделал. В отличие от тебя.
— Замолкни, — злится Моне.
Пи-Джей пригоршнями выгребает деньги из пластиковых стаканов и рассовывает по карманам.
— В натуре, — говорит Моне.
— Давай-ка дотащим голубчика до машины.
Пи-Джей подставляет плечо и пытается приподнять изваяние. Моне прячет пистолет в карман и заходит с другой стороны. Статую они передвигают на метр-полтора, не больше. Все, пора перевести дух.
— Тяжелый, параша, — выдыхает Пи-Джей.
— Тащите, ребята! Подать его сюда! — орет Флай, высунувшись из машины. Совсем вышел из образа.
— Твою мать! — Моне ужасно стыдно.
Вся затея обернулась какой-то дурацкой стороной.
А за прокат пушки он зря, что ли, платил?
Моне вытаскивает пистолет и стреляет в истукана.
— Блин, — дергается Пи-Джей. — Совсем крыша поехала?
— Скот сам напросил...
— Речь Моне вдруг обрывается не полуслове.
Пи-Джей оглядывается. Из отверстия на теле статуи выплывает струйка дыма и сгущается в руку, каковая и хватает Моне за горло. Пи-Джей бросается бежать, но что-то цапает его за капюшон комбинезона и резко дергает назад. Слышны кашель и хрип. Шею Пи-Джея пронзает боль, и голова делается легкая-легкая.
Последнее, что он видит, это Флай, исчезающий в недрах «хонды».

Семнадцать

Исторические записки Эбби-Натуралки,
новообращенной услужающей Порождений ночи

На колени, жалкие смертные, мелочь пузатая! Да ослепит вас моя благородная чернота! Я ваша повелительница, дневнюки, ваша царица, ваша богиня! Я сопричислилась! Я — Эбигейл фон Натгарлих — носферату! Так-то, шушера!
Или типа того.
ОГ! Было так круто — типа кончить два раза подряд, когда рот полон леденцов и колы. Я была в мансарде, в ушах — наушники, на «эмпетришнике» — последний альбом «Dead can Dub» — «Death Boots Badonka Mix». В кафешке скачала. Трансцендентально! Приход! Меня закинуло в древний римский храм, где каждый гнулся в ледяном сладострастном танце. Некоторые па мне нужно подработать — и я вскочила на кресло и дала себе волю.
(Жду не дождусь, когда смогу подрыгаться с Джаредом под этот новый диск. Он прямо кайф ловит, как я двигаюсь. Я люблю танцевать с гомиками. Если они от тебя торчат, можешь спокойно считать, что это комплимент, а не программа действий. Джаред говорит, если бы я была парнем, он бы хромосомы хавал только у меня. Он такой милый иногда.)
И тут из-под двери в комнату поплыл дым.
Вынимаю из уха один наушник и говорю:
— Ну ни фига себе, на лестнице пожар. Черного входа-то нет. Закоптишься вся, пока выберешься.

Тут дым встает столбом, а у столба вырастают руки и ноги. Стремглав мчусь в ванную и запираюсь. И не потому что испугалась — я холодна и невозмутима. Просто когда типа блюешь и некому тебя подержать за волосы и утешить, что это все из-за дури и сейчас пройдет, лучше запереться где-нибудь и постараться оценить положение.
Дверь ванной разлетается в щепки. На пороге возникает Графиня, совершенно голая. В руке у нее зажата дверная ручка. Смотрится круто, только с ногами у нее что-то не то. Обожгла, что ли? Сгноила?
Я такая:
— Имущество-то на говно пошло.
А Графиня хватает меня за волосы, прижимает к себе и кусает за шею, вот так. И совсем не больно. Неожиданно, это да. Типа просыпаешься в зубоврачебном кресле, а дантист вылизывает тебе одно место. Ну, не совсем так, мистики побольше. Но все равно внезапно. Прямо как гром среди ясного неба. (Болеть немножко болело, но совсем не так, как когда Лили попыталась проткнуть нам соски циркулем из кабинета геометрии, а кубик льда был в качестве обезболивающего. Брр!)
От Графини несло горелым мясом, и я попыталась ее оттолкнуть, но конечности у меня словно парализовало. Или придавило. Типа меня погребли заживо. Смотрю и ничего не могу поделать. И голова такая легкая.
Короче, все, сейчас кеды отброшу. И тут мерзавка меня отпускает.
И типа:
— Спустись и принеси мою одежду. Она на тротуаре валяется. И завари кофе.
Ну, я такая:
«Минуточку. Я только что лишилась невинности. Я уже не целомудренная смертная. Надо бы это дело перекурить. Или хоть вытереться».
Но вслух я говорю:
— Ладно.
А все почему? Ожоги Графини стали исчезать прямо у меня на глазах. Есть чего пугаться. То с бедер прямо мясо свисало, а то — раз! — и ничего нет.
Короче, спускаюсь вниз, а на улице какой-то бродяга уже роется в ее одежде. Трусы нюхает, все такое. Ну, если надо помочь бездомным, я всегда первая.
— Трусняк забирай, — говорю, — только никому не рассказывай.
(Превосходство над простыми смертными уже сказывается. Все должно быть чинно-благородно, даже когда общаешься хрен знает с кем. Noblesse oblige.)
Ну, он типа удаляется, прижав кружевное исподнее бессмертной к носу, а я тащусь наверх.
Графиня уже одета и причесана.
— Где же Томми? Ты видела Томми? Ты ведь говорила с копами? Томми куда делся?
Я такая:
— Прошу прощения, графиня, говна пирога, только вам надо успокоиться. Когда я пришла сюда утром, вампира Флада уже не было. И одной бронзовой статуи тоже. Я уж подумала, что вы отошли ко сну в лоне родной земли.
— Ну и шуточки, — цедит графиня и внезапно успокаивается.
— Завари-ка мне кофе — на чашку два куска сахара и пробирку крови. И вызови нам такси.
Ну, я ей:
— Графиня, легче на поворотах. Я теперь одна из вас, так что нечего командовать...
А она мне:
— Я ведь сказала «нам».
Подчиняюсь, завариваю кофе, вызываю такси, и мы едем в универсам «Марина». А почему бы нам не слетать туда в виде летучих мышей? Выше моего понимания.
Доехали-то мы за десять минут. Только собрались выходить, как Графиня велит шоферу ехать дальше.
Говорит:
— Тут Ривера и Кавуто. А они нам ни к чему.
Перед магазином знакомая мне коричневая машина.
— Копы-то? Слабаки мужики.
Она типа удивилась, что козлы мне знакомы, и я ей рассказала, как прикололась над ними и какими лохами они себя показали. По-моему, Графиня довольна, что я теперь в их темной тусовке.
Говорит мне:
— Хренов Клинт — рассказывает им все про Томми.
А мне и не разглядеть, что она там такое видит за стеклом универсама. Наверное, нужно время, чтобы мои чувства обострились. Пятьсот-то лет срок хороший. Асом станешь.
Графиня велит водителю высадить нас у Форт-Мэйсона, откуда хорошо виден фасад универсама. Стоим в тумане, словно порождения ночи (а не так, что ли?), и ждем, пока копы вылезут.
Графиня обнимает меня за плечи, и такая:
— Эбби, извини, что я на тебя набросилась. Мне надо было срочно залечить страшные ожоги, а тут не обойтись без свежей крови. Я собой не владела. Это больше не повторится.
Я ей:
— Не берите в голову. Я рада, что вы меня продвинули. И вообще было круто.
Конечно, круто. Если не считать запаха горелого мяса. И еще кой-чего.
Она тут:
— Спасибо за заботу.
А я:
— Извиняюсь, графиня, а чего мы приперлись в универсам?
Не продукты же мы пришли покупать, в самом деле.
Она такая:
— Эти мужики когда-то работали вместе с Томми, и один из них в курсе, что Томми... э-э-э... порождение ночи. Они могут знать, где он сейчас.
— Представление начинается, — шепчет Графиня, застегивает молнию на своей кожаной куртке и надевает темные очки.

Тут какой-то кудреватый очкарик открывает входную дверь магазина и выпускает полицейских наружу. Они грузятся в свою машину, а кудреватый придурок запирает за ними.
— Постой в сторонке, Эбби. Я скоро вернусь.
И она быстрыми шагами направляется через парковку к универсаму. Рыжие волосы развеваются, вокруг обрывки тумана, огни, — ну точно ангел мести!
Я на всю улицу:
— Ух и ни фига себе!
До магазина метра три. Графиня вырывает из земли железобетонную урну, будто та из картона, и швыряет в стекло. Даже шаг не замедлила! Крошево безосколочного стекла изливается на нее, а она проходит прямо в универсам, словно хозяйка всего и вся. Да ведь так оно и есть!
Я за ней. Оглянуться не успела — а Графиня уже держит кудреватого за горло. Раз — и кудреватый летит спиной вперед прямо на полки с вином. Бутылки падают, разбиваются, красная жидкость заливает пол, брызги летят в разные стороны и долетают до касс.
Я такая:
— Ну ты попал, лох! Щас Графиня даст тебе просраться!

И тут из-за угла вываливает целая кодла. Графиня хватает бутылку вина и, ни секунды не раздумывая, мечет в них. Прямо в лоб предводителю, высоченному такому мужику. Хиппи патлатому.
Высоченный грохается на пол как подстреленный.
— Назад! — рычит Графиня.
Компашка рядком-молчком — и за угол, откуда пришла.
Только хиппи отдыхает на полу и не шевелится.
Графиня — опять кудреватого за глотку. Хоть он и выше ее чуть не на голову, тело его мотается в руках у Графини словно тряпичная кукла. Кудреватый бормочет что-то про Сатану и Иисуса и посылает мою Госпожу подальше.
— Где Томми? — допытывается Графиня.
А тот заладил: «Не знаю» да «Не знаю».
Госпожа хватает его за волосы и тычет мордой в бутылки. У самой голос ледяной:
— Клинт, сейчас я вырву тебе правый глаз. А если и тогда не скажешь, где Томми, вырву левый. Считаю до трех. Раз... Два...
Он такой:
— Я тут совершенно ни при чем. Она — само исчадие ада. Я им так и сказал.
— Три! — произносит Графиня.
— Он в Нортпойнте в квартире Леша. Номера не знаю.
— Номер! — рявкает Госпожа на весь магазин.
Из-за угла выворачивает негр:
— Нортпойнт, 693, квартира 301.
Два других мужика утаскивают его обратно.
— Спасибо. Если его мучили, я вернусь.
Клинт отлетает к стеллажу с чипсами. Все на хрен рушится, разбивается и выливается. Графиня такая:
— Приятный сюрприз.
А я ей:
— Значит, Повелитель Флад в чьей-то квартире в Нортпойнте.
— Вот не думала, что они в курсе, где он. Просто надо же было с чего-то начать.
— Наверное, ваши чувства подсказывают вам, где Повелитель Флад. И проводником вам сама Вечность.
Вот дебилка-то из меня!
А Госпожа мне:
— Идем, Эбби.
Я, сама не знаю почему (наверное, из-за кровопотери сахар упал), спрашиваю:
— Можно я возьму резинку?
Графиня такая:
— Разумеется. И кофе прихвати. В зернах. У нас почти кончился.
Хватаю резинку и кофе и догоняю ее уже на парковке.
Госпожа шагает обратно к Джирарделли-сквер (в волосах у нее поблескивают кусочки стекла) и оборачивается ко мне с улыбкой. Не могу сдержаться. Ничего круче я во всю свою жизнь не видела.
— Графиня, я люблю вас, — вырывается у меня.
Она обнимает меня, целует в лоб и говорит:
— Надо отбить Томми.
Наверное, моя вампирская сила проявится где-нибудь завтра к вечеру. Пока что я полная лохушка.
Ничего, начнутся занятия в школе, я им всем покажу.

Восемнадцать
Мертвые шлюхи никому не по душе

Вид любимого, голышом привязанного к вертикально поставленной раме от кровати, и мертвой шлюхи в амплуа садистки-повелительницы у его ног у некоторых дам может подорвать веру в основательность и устойчивость любовного союза. Кое-кто может даже всерьез обеспокоиться. Только Джоди столько лет жила одна — лишь время от времени встречаясь то с рокерами, то с брокерами, — что мысль о тернистых и неисповедимых путях любви ей не в новинку. Она только вздыхает и незло пинает тело — просто чтобы начать разговор. И так видно, что мертвая.
— Веселая ночка выдалась!
— Отврат. — В дверь запрыгивает Эбби, и ее моментально уносит обратно в коридор.
— Я забыл заветное слово, — сокрушается Томми.
— Подумать только. Какой позор!
— Она меня била.
— Не искалечила?
— Нет. Только больно ужасно. — Томми смотрит поверх головы Джоди на дверь. — Привет, Эбби.
Эбби мнется в уголке.
— Повелитель Флад. — Следует поклон и легкая улыбка. Но стоит Эбби перевести взгляд на покойницу, как улыбка исчезает и девушка опять выскальзывает из комнаты.
— Как там с гнидами у твоей сестры? — интересуется Томми.
— Шампунь ни к черту, — сообщает Эбби из коридора.
— Пришлось сбрить волосы.
— Сочувствую.
— Ничего страшного. У нее такой довольный вид. Словно она об этом давно мечтала.
— Эбби, входи, наконец, и закрой дверь, — сердится Джоди.
— Еще зевака какой заглянет. Испугается, пожалуй.
— Ладно. — Эбби просачивается в комнату и тихонько прикрывает дверь за собой, словно щелчок замка привлечет любопытных.
— Вроде я убил ее, — неуверенно произносит Томми.
— Она меня била и требовала, чтобы я ее укусил. Я и укусил. И осушил.
— Мертва-то она мертва. — Джоди нагибается и приподнимает руку трупа.
Рука со стуком падает на пол.
— Но ты ее не осушил.
— Разве?
— Если бы ты выполнил работу до конца, она бы обратилась в прах. У нее инфаркт, инсульт или что-то в этом духе. Похоже, большая часть крови вылилась на тебя и на ковер.
— Я ведь держал ее зубами за глотку. А она свалилась и не дала мне закончить.
— Ну а ты как думал? Ты же весь связан.
— А тебе, похоже, плевать на это. Я-то думал, ты будешь ревновать.
— Ты ее просил, чтобы она приволокла тебя сюда и отхлестала?
— Нет.
— Ты просил, чтобы тебя били посильнее?
— Нет, конечно.
— А кайф от битья ты словил?
— Честно?
— Ты гол и связан. У меня тут хлыст. Твои яйца прямо передо мной. Разумнее отвечать честно.
— Откровенно говоря, бичевание меня завело.
— Но секс тут ни при чем.
— Совершенно. Во мне проснулась жажда убийства.
— Тогда ладно.
— Ты правда не злишься?
— Я радуюсь. Ты ведь вышел сухим из воды.
— Меня вроде должна мучить совесть. Но не мучает.
— Бывает.
— Сволочей надо уничтожать. — Эбби поднимает на Томми глаза, замечает, что он под слоем крови совершенно голый, и быстренько отворачивается.
— На свободу с чистой совестью, — улыбается Джоди, отходит на шаг и начинает развязывать путы.
Тонкие канаты сплетены из шерсти и нейлона и пропущены через тяжелые металлические наручники, сковывающие Томми руки.
— На кой ей все это? Медведя-гризли хотела упаковать? Эбби, поищи на теле ключ.
— Не-а... — Эбби переводит-таки взгляд на синий труп.
Джоди замечает, что девчонка уставилась на груди, грузными мертвыми холмами вздымающиеся над окружающим пейзажем.
— Они не настоящие, — деланно вздыхает Джоди.
— Я знаю.
— Низкая женщина, — вносит свою лепту Томми.
— Бюст огромный, только фальшивый. Не надо бояться.
Эбби отрывается от грудей покойницы, смотрит на Томми, потом на Джоди, потом на бюст Джоди, потом опять на мертвое тело.
— Трах-перетрах! У всех большие сиськи. Кроме меня. — Эбби выбегает из комнаты и хлопает за собой дверью.
— У меня грудь не очень большая, — протестует Джоди.
— В самый раз будет, — подтверждает Томми.
— Идеальные пропорции, серьезно.
— Спасибо, милый. — И Джоди целует его.
Поцелуй легкий, чтобы кровь шлюхи не попала в рот.
— По-моему, она повесила ключ на чертову Лешеву золотоискательскую вешалку у двери.
— Обязательно надо научить тебя превращаться в туман. — Джоди снимает с крючка ключ.
— Да уж пригодилось бы. Особенно сегодня.
— Ты в курсе, что Зверье тебя продало?
— Представить себе не могу. Она их, наверное, шантажировала или что-то в этом духе.
— Да тут еще Клинт рассказал про тебя копам. Ривера и Кавуто следили за нашим домом.
— Клинт не в счет. Он собирается жить вечно и на мораль ему плевать.
— Удивительно, как ужасно начинают вести себя люди, стоит их поманить бессмертием.
— Других людей не ставят ни во что, — подтверждает Томми.
— Готово!
Джоди наконец отмыкает правый наручник, снимает его с руки Томми и принимается за левый. Ну и тяжеленные же! Только теперь Джоди осознает, зачем синей понадобились кандалы. А чтоб не вырвался, кроватная рама-то вон какая хилая!
— Стряхни веревки с руки. Сила есть?
— Постараюсь. — Томми истово чешет нос.
— Тело прятать будем?
— Еще чего. Пусть послужит уроком твоим корешам.
— Пожалуй. А как насчет копов?
— Не наше дело. — Джоди поворачивает ключ в наручнике и снимает путы с левой руки любимого.
— Мы не держим в нашей квартире дохлых синих шлюх.
— Замечательно. — Томми потирает запястье.
— Благодарю за спасение. Да, кстати, я тебя люблю. — Томми обнимает девушку, притягивает к себе и чуть не грохается лицом вниз: ноги-то еще не развязаны.
— Я тоже тебя люблю. — Толчок в лоб — и юный вампир вновь обретает равновесие.
— Только ты весь перемазался в шлюхинои бурде — не запачкай мою новую курточку.

В такси Эбби всю дорогу дуется. При этом нижняя губа у нее до того оттопыривается, что за полосой черной помады виден естественный розовый цвет.
— Выбросьте меня у моего дома.
Сидящий между двумя девушками Томми (в Лешевых золотоискательских трикотажных штанах и Лешевом свитере) обнимает ее за плечи.
— Все прекрасно, девочка. Ты молодец. Мы очень тобою довольны.
Эбби шмыгает носом, неотрывно глядя в окно.
В плечо Томми впиваются ногти Джоди:
— Замолчи, толку от тебя все равно никакого. Джоди шепчет тихо-тихо, чтобы один Томми мог ее слышать, а потом говорит нормальным голосом:
— Знаешь, Эбби, быстро и сразу все происходит только в кино. Иногда приходится годами питаться жуками, прежде чем попадешь в избранные.
— Я прошел через это, — подхватывает Томми.
— Жуки, тараканы, мыши, крысы, змеи, мартышки. Брр! Хватит об этом, меня сегодня уже пытали.
— Вам-то что. Вы слились в одно целое, и вам на всех плевать, — бурчит Эбби.
— Мы для вас типа дойное стадо.
Таксист-индус смотрит в зеркало заднего вида.
— Ты это к чему? — осведомляется Джоди.
Томми толкает ее в бок.
— Шутка. Эбби, ты нам очень дорога. Мы во всем тебе доверяем. Может, ты сегодня жизнь мне спасла.
Томми переводит взгляд на Джоди.
— Долгая история, — негромко произносит рыжеволосая и обращается к Эбби:
— Отдохни и приходи в мансарду завтра, когда опустятся сумерки. Поговорим о будущем.
Эбби разводит руками:
— Рождество. Я в крепких объятиях семейства.
— Точно, — припоминает Томми, — ведь завтра Рождество.
— Ну, — подтверждает Джоди.
— И что с того?
— У Зверья выходной. Надо бы с ними разобраться.
— Ты про месть?
— Да, в общем.
Джоди похлопывает по дорожной сумке. В ней все деньги, которые Зверье выплатило Сини. Почти шестьсот тысяч долларов.
— Думаю, это может покрыть твои издержки. Томми хмурится:
— Мне начинает казаться, что моральные устои у тебя довольно-таки шаткие.
— И он мне говорит о нравственности! А кто дал привязать себя к кровати и провел ночь с синей шлюхой-садисткой, а потом прокусил ей глотку?
— Ты всегда все опошлишь.
Эбби засовывает пальцы в рот и пронзительно свистит. В замкнутом пространстве получается и вовсе оглушительно.
— Эй, вы. Таксист же рядом. Застегните, на хрен, зубы.
— Ау, — говорит Джоди.
— Ау, — отвечает Томми.
— Ау, замарашка, — встревает таксист, — хорош свистеть в мой машине. А то враз уздечку надену.
— Извините, — лепечет Эбби.
— Извините, — хором произносят Томми и Джоди.

Мертвые шлюхи мало кому нравятся. Ну разве что серийным убийцам, да еще торговцам автомобилями, которые обожают измерять объем салона/кузова в шлюхах. («Пять, блядь, шесть тел в малышку влезет свободно».)
— Как живая, — сокрушается Трой Ли, глядя на Синь сверху вниз.
— Только вот рука как-то повернута... и этот хлыст... и кровищи-то, кровищи!
— Такая же синяя, — подтверждает Леш.
Обступившее их Зверье сокрушенно кивает.

Веселенькое утречко выдалось у мужиков: навести порядок в магазине после погрома, учиненного Джоди, отправить Дрю в травмопункт, где ему зашили рану на лбу от удара бутылкой (прописанные Дрю болеутоляющие немедленно пошли по рукам и свое действие оказали), объясниться с менеджером по поводу вдрызг расколоченного фасадного стекла, а теперь еще и это...
— Ты у нас почти что с дипломом, — говорит лысеющий коротышка Барри Лешу.
— Ну-ка, скажи: что нам теперь делать?
— Мертвые шлюхи в программу не входят, — отпирается Леш.
— Наверное, это из другого курса. Думаю, из политологии.
Несмотря на общее отупение, вызванное сочетанием болеутоляющего и пива (ящик был изничтожен прямо на стоянке напротив универсама), всех проняло. Грусть приправлена страхом.
— Густаво ведь уборщик, — раздумчиво произносит Клинт.
— Вот пусть и приберется в помещении.
— О-о-о-о, — стонет высоченный Джефф, бывший баскетболист, и стучит Клинту по лбу костяшкой пальца.
Справедливо полагая, что одними костяшками тут не обойтись, Джефф снимает с Клинта очки в роговой оправе и передает Трою Ли. Китаец аккуратно разламывает очки на четыре части и возвращает Клинту.
— Все из-за тебя, — сердится Леш.
— Если бы ты не настучал копам на Томми, ничего бы не было.
— Я только сказал им, что Томми — вампир — хнычет Клинт.
— Я им не говорил, что он здесь. Я ничего им не сказал про вавилонскую блудницу.
— Ты ее совсем не знал, — укоряет Барри.
— Она была особенная.
— Дорогая, — уточняет Дрю.
— Si, дорогая, — подтверждает Густаво.
— Вот валила бы себе в Вавилон, — грустит Леш.
— Прости им, ибо не ведают, что творят, — гнет свою линию Клинт.

Трой Ли нагибается и осматривает Синь, стараясь не касаться мертвого тела.
— Под синей краской травм не видать, но у нее, похоже, свернута шея. Кровь, наверное, Флада. На теле-то ни ранки.
— Никаких следов укуса, ты хочешь сказать, — уточняет Клинт.
— Что хочу, то и сказал, ты, умник. Это все Фладова подружка.
— Ты-то откуда знаешь? — спрашивает Леш.
— Может, это дело рук самого Флада.
— Не думаю, — возражает Трой Ли.
— Томми был связан — видишь, все веревки перемазаны в чем-то оранжевом. И они развязаны, не порваны.
— Может, Синь его развязала. Тут-то он ее и пришил.
Трой Ли снимает что-то с мертвого лица — так аккуратно, словно у него под пальцами астральное тело.
— А насчет этого что скажешь? — Трой Ли сует под нос Лешу длинный рыжий волос.
— Она-то что тут делала, если Томми был свободен?
— Чувачок, ты в сериале про CSI, случаем, не снимался? — интересуется Дрю.
— Надо позвонить этим парням из отдела убийств, — волнуется Барри.
Можно подумать, эта мысль ему первому пришла в голову.
— Вот обрадуются-то, — кисло произносит Леш.
— И мы вслед за ними.
— Но они же знают насчет вампиров, — возражает Барри.
— Может, выручат нас из беды.
— Ага, перенесем ее в твою квартиру и вызовем полицию. Класс?
— Тогда что нам с ней делать? — Барри стоит подле трупа, руки за спину, ну прямо смелый хоббит, готовый сразиться с драконом.
Трой Ли пожимает плечами:
— Дождемся темноты и сбросим тело в бухту.
— Я к ней не притронусь, — решительно произносит Барри.
— После всего, что у нас с ней было...
— Безмозглые обсоски. — Густаво выходит вперед и принимается скатывать пропитанный кровью ковер.
У него жена и пятеро детей, и, хотя ему не доводилось еще избавляться от мертвого тела, он уверен, что это проще пареной репы. Типа обкаканных пеленок.
Зверье смущено. Стоит Густаво прикрикнуть, как все хватаются за раму от кровати — штука-то тяжелая. И мешает.
— По правде сказать, она мне никогда особо не нравилась, — морщится Барри.
— Выдоила нас по полной, — добавляет Джефф.
— А я был просто с вами за компанию, — подхватывает Трой Ли.
— По минетам-то она была не очень.
— Давайте спрячем ее пока в шкаф, а вечером сволокем в Хантерс-Пойнт и выкинем, — предлагает Леш.
— В Рождество? — ужасается Дрю.
— Просто поверить не могу. Сначала она захапала наши денежки, а теперь еще и все Рождество испортит, — сокрушается Трой Ли.
— Наши денежки! — вопит Леш.
— Эта стерва!

Мертвые шлюхи мало кому по душе.
— По душе мне мертвые шлюхи, — выбивается из темы вампир Илия Бен Сапир.
— Нужно же вносить какое-то разнообразие. — Шею проститутке он сворачивает прежде, чем успевает выпить всю кровь. Значит, мертвое тело останется.
— А то все одно и то же.
Вампир оттаскивает труп за помойку и наблюдает, как затягиваются раны на шее. Проститутку он снял в сквере на углу Десятой улицы и Мишн-стрит. Вампир прохаживался в мешковатом комбинезоне с поднятым капюшоном. Его изысканно бледное семитское лицо поразило девчонку.
«Непростой ты кренделек...» — последние ее слова.
При ней было всего-навсего сто долларов. Кроссовки, комбинезон и эти жалкие гроши — вот и все трофеи древнего вампира. Все его имущество.
Он прибыл в город на яхте стоимостью в миллионы, набитой предметами искусства стоимостью в десятки миллионов, а теперь опустился до того, что убивает ради мелочи. Разумеется, у него имелись собственные дома, разбросанные по всему миру, и немалые заначки наличности в дюжине городов, но до них еще надо добраться. А может, все это не так уж плохо. Он ведь и явился сюда разогнать тоску. Если ты уже лет восемьсот как покойник, живости характера — ну просто никакой! А так — сплин улетучился, и вампир чувствует себя живее всех живых.
Бен Сапир выходит из сквера и смотрит на небо. Рассвет на носу. В запасе у Илии еще минут двадцать, не больше. Как летит время! Вампир пересекает улицу и быстрым шагом входит в гостиницу. У входа надпись: «Номера внаем. На час, на день, на неделю». От стойки портье несет табаком, потом и героином.
Старик поднимает капюшон, горбится и подходит ближе.
— Комната без окон найдется?
— Двадцать пять баксов, как и все прочие. Белье надо? Еще пять баксов.
Вампир ухмыляется:
— Не надо. Еще запачкаюсь.
Он расплачивается с портье, берет ключ и поднимается по лестнице. Да, живость чувств вернулась. Пока не помрешь, не оценишь по достоинству. И не насладишься сполна местью.

Девятнадцать
Покойные близкие

Вампиры сидят рядышком на кровати и смотрят, как по оконному стеклу ползет хромой пятиногий жук.
Томми кажется, что лапки жука движутся в определенном танцевальном ритме, который можно даже положить на музыку (если бы он умел!).
Он уже и название придумал: «Сюита для хромого жука и кошек, скребущих на сердце».
— Красивый жук, — говорит Томми.
— Красивый, — соглашается Джоди. «Надо бы Эбби отблагодарить», — думает она.
Вот укусила девчонку, и теперь совесть мучает. И не потому, что применила силу, — Эбби и сама была не против. Самое противное, другого выхода не было. Выжить любой ценой — вот что двигало пробудившимся в ней зверем. Хищник подавил человека.

— Вот теперь-то Зверье за нас возьмется, — произносит Томми.
Он зол на бывших приятелей, ведь они его предали, и в то же время понимает свою обособленность от них. Да и со всеми прочими людьми у него теперь мало общего. Завтра Рождество, а ему даже не хочется звонить родителям. Зачем? Они теперь для него существа низшего порядка. Что таким подаришь?
— Руки коротки, — фыркает Джоди.
— Подумаешь, какое-то Зверье.
— Наверняка Илия тоже так думал. И попался им в лапы.
— Обязательно надо его разыскать.
Перед внутренним взором Джоди предстает Илия, жарящийся на солнышке у здания паромной переправы. Мимо идут туристы и удивляются, чего ради кто-то приволок сюда статую. Интересно, слой металла защитит его?
Томми смотрит на часы:
— Туда и обратно нам сегодня не успеть. Я вчера уже попробовал.
— Как ты мог так с ним поступить, Томми? Он же один из нас.
— Один из нас? Забыла, как он собирался нас убить? Впрочем, в определенном смысле он нас и убил. Как можно простить такое? Кроме того, если уж ты весь в бронзе, какая тебе разница, под водой ты или на суше? Я просто хотел убрать его с глаз долой, чтобы в будущем не путался у нас под ногами.
— Ладно, ладно. Извини.
В будущем? Она жила с полудюжиной парней, и никто из них и не заговаривал с ней о будущем. А для них с Томми грядущее — это такой огромный срок... Если, конечно, они не попадутся, пока спят.
— Может, нам и вправду уехать из города? — думает Джоди вслух.
— На новом месте никто не будет знать, кто мы такие.
— Пожалуй, нам надо купить елку, — брякает Томми.
Джоди уже не смотрит на жука.
— Вот это мысль. И еще нам надо украсить квартиру омелой, и нарядить елочку, и выйти на улицу, и подождать Санту. Пока солнце не встанет и не спалит нас. Звучит?
— Лапуля, твой сарказм оценить некому. Я просто пытаюсь расставить все по местам. Три месяца назад я работал в магазине в Индиане, собирался поступать в колледж, разъезжал на машине-развалюхе, мечтал о постоянной девушке и все ждал, вдруг случится что-нибудь, выходящее за рамки, только бы не тянуть всю жизнь лямку, как мой отец. Теперь у меня есть девушка и исключительные дарования и куча народу хочет меня убить... И я не знаю, что мне делать. Никак со следующим шагом не определюсь. А ведь передо мной вечность. Целая вечность! И что мне остается, бесконечно трястись от страха? Хороша перспектива.
Вот ведь орет! Крепись, Джоди, не выходи из себя. Ему же всего девятнадцать, не сто пятьдесят, он и взрослым-то быть еще не научился, что уж тут говорить о бессмертии!
— Все это мне известно. — Джоди совершенно спокойна.
— Завтра ночью мы перво-наперво берем напрокат машину и едем за Илией. На обратном пути покупаем елку. Звучит?
— Берем машину напрокат? Это ново.
— Покатаемся. Ну прямо заботливая матушка. Гляди не перестарайся.
— В принципе, можно и без елки обойтись, — дает задний ход Томми.
— Прости меня. Я вел себя как мальчишка.
— Ты и есть мой мальчишка, — мурлычет Джоди.
— Отнеси меня в постельку.
Некоторое время Томми стоит неподвижно, держа Джоди за руку, потом сгребает девушку в охапку.
— У нас все будет хорошо, правда?
Джоди кивает в ответ и целует его. Из хищника она превращается во влюбленную девчонку. На секундочку. Но этого достаточно, чтобы вернулся стыд.
Ну зачем она напилась крови Эбби? В дверь звонят.
— Ты знал, что у нас есть дверной звонок?
— Нет.

— Артель «Напрасный труд», утренняя смена, — острит Ник Кавуто.
Весело ему, заразе. Судя по всему, всем нравятся мертвые шлюхи, что бы там ни вякали некоторые писаки.
В сквере на углу Мишн-стрит Ник не один.
Дороти Чин — маленькая, хорошенькая и сметливая — подавляет смешок и смотрит на градусник, который вытащила откуда-то из закоулков мертвого тела.
— Мертва уже часа четыре.
Ривера потирает виски. Книжный магазин явно ускользает от него, уплывает все дальше, как и женитьба. Ладно, бог с ней, с женитьбой, может и подождать. Но вот магазин оставляет в душе разверстую рану.
На всякий случай (ему и так все ясно) Ривера спрашивает:
— Причина смерти?
— Подавилась, — бурчит Кавуто.
— Так точно, господин сутенер, — на голубом глазу подтверждает Дороти.
— Целиком согласна с детективом Кавуто. Она подавилась.
— Непрофессионализм какой, — с укоризной произносит Кавуто.
— Вот уж клиент был недоволен.
— До того недоволен, что свернул ей шею и выгреб все денежки, — усмехается Дороти.
— Значит, шея свернута. — Ривера мысленно машет ручкой первому изданию полного собрания сочинений Реймонда Чандлера, рабочему дню с девяти до шести и гольфу по понедельникам.
На этот раз лыбится Кавуто.
— Только не в ту сторону. Что бы это значило, как думаешь, Ривера?
— Ну а если серьезно, — произносит Дороти Чин, — тут и без вскрытия все понятно. Ей еще повезло. Похоже, у нее СПИД по полной программе.
— Откуда ты знаешь?
— Глянь на ноги. Саркома во всей красе.
Чин снимает с трупа туфлю. На ступне и на колене открытые язвы.
Ривера вздыхает. О дальнейшем можно и не спрашивать.
Но Ривера все-таки спрашивает:
— А как обстоит с кровопотерей?
Дороти Чин вскрывала две предыдущие жертвы вампира и сейчас поеживается. Серия налицо. Все были смертельно больны, у всех свернута шея, у всех колоссальная кровопотеря — и ни единой ранки на теле. Даже следы от уколов отсутствуют.
— Вскрытие покажет.
С Кавуто вмиг слетает вся веселость.
— Значит, нам все Рождество вшивоту опрашивать?
У выхода из сквера полицейские в форме еще не закончили беседу с замызганным зевакой, зарулившим на огонек. Бродяга клянчит на бутылку — Рождество все-таки.
Домой Ривере не хочется, но не хочется и терять день на выяснение того, что ему и так известно.
Детектив смотрит на часы:
— Когда солнце встает?
— Погоди-ка, — Кавуто хлопает себя по карманам, — сейчас в календаре посмотрю.
Дороти Чин опять фыркает. И тихонько смеется.
— Доктор Чин, — тон у Риверы официальный, — не могли бы вы уточнить время смерти?
— Разумеется. — Чин оставляет хиханьки-хаханьки и докладывает по всей форме:
— Существует алгоритм, сколько времени уходит на то, чтобы тело остыло. Мне нужно знать, какая вчера была погода, мне нужно забрать ее в морг и взвесить. И через десять минут я назову вам точную цифру.
— Ты чего? — спрашивает Кавуто у Чин; та молча улыбается.
— Что еще? — На этот раз вопрос Кавуто обращен к Ривере.
— Зимнее солнцестояние, Ник, — поясняет Ривера.
— Рождество изначально приходится на самый короткий день в году. Сейчас одиннадцать тридцать. Часа четыре назад был восход, точно тебе говорю.
— Угу, — мычит Кавуто.
— Хочешь сказать, у проституток сейчас застой?
Ривера приподнимает бровь.
— Я хочу сказать, наш приятель никуда не выходит после восхода солнца. Так что он хоронится где-то неподалеку.
— Так и знал, что у тебя всякие гадости на уме, — морщится Кавуто.
— А как же наш книжный магазин?
— Скажи служивым, пусть пороются в темных местах: мусорных баках, подвалах, на чердаках — всюду.
— Фиг ты получишь ордера в Рождество.
— Если есть разрешение от домовладельца, ордера нам ни к чему. Это ведь не облава. Мы просто разыскиваем подозреваемого в убийстве.
Кавуто указывает на восьмиэтажное кирпичное здание:
— Не меньше восьми сотен укромных уголков.
— За дело, ребята.
— А ты куда?
— Имеется заявление о пропавшем без вести. Пожилой человек из Норт-Бич, последняя стадия рака. Уж дня два прошло, пора и расследование начать.
— Просто не хочешь ковыряться в помойках в поисках вам...
— Просто, — прерывает Ника Ривера, — он был тяжело болен.
Его жена предполагает, что он вышел из дома и потерялся. Что-то меня сомнения берут. Позвони мне, если обнаружишь что-нибудь.
— Угу. — Кавуто поворачивается к трем полицейским в форме, которые допрашивали бродягу.
— Эй, ребята, у меня тут для вас приятный сюрприз на Рождество!

Устроим небольшие поминки, решило Зверье. В китайском квартале удобнее всего.
Трой Ли — вот он, ехать никуда не надо. Леш тоже на месте — поклялся, что ноги его не будет в собственной квартире, пока тело там. Еврей Барри обещал прийти на поминки со всей семьей — как принято у иудеев. К тому же в китайском квартале винные магазины на Рождество открыты, а из-под прилавка тебе еще и фейерверк продадут. Зверье убеждено, что Синь была бы рада фейерверку на собственных похоронах.
 С бутылками пива в руках парни полукругом выстроились на детской площадке на задах Грант-стрит. Сама покойница отсутствует — ее замещает слегка надкусанная пара съедобных дамских трусов. Издали сборище смахивает на компанию приколистов, которым взбрело в голову похоронить кусок яблочного рулета.
— Начну, с вашего разрешения, — говорит Дрю.
На нем плащ до пят, длинные волосы подвязаны сзади черной лентой, на лбу след от бутылки, которой запустила в него Джоди.
Дрю сует в рот косяк размером с тенор-саксофон, прикуривает от громадной каминной спички и изо всех сил затягивается. Набрав полные легкие, он кропит землю водой и хрипит:
— Покойся с миром, Синь.
Вместе со словами изо рта у Дрю вылетают клубы дыма. У всех на глаза наворачиваются слезы.
— Покойся с миром, Синь, — повторяет каждый, вынимает изо рта косяк и запивает пивом.
— Тя Тинь, моя терномадяя, — сообщает Трой Ли бабушке, которая, узнав про фейерверк, изъявила настойчивое желание участвовать в церемонии.
— Мы отомстим за тебя, — обещает Леш.
— И вернем наши денежки, — подхватывает баскетболист Джефф.
«Аминь!» — откликается Зверье хором.
Церемония получилась гражданская, не церковная, как и было задумано. Ведь Барри — еврей, Трой Ли — буддист, Клинт — протестант, Густаво — католик, а Леш и Джефф — закоренелые язычники.
Впрочем, Густаво все равно вызвали в магазин — побыть на посту, пока не вставят стекло, так что ничья вера не подверглась поруганию, когда вокруг съедобных трусов были воскурены благовония. Для Троя и бабушки курильницы с палочками оказались даже в тему, и Леш высказался в том смысле, что хоть верования у всех и разные, но благоухают божества приятно. Как ухоженная баба.
«Аминь!» — отзывается Зверье.
— И от них удобно зажигать фейерверки. — Джефф запаляет шнур.
— Аллилуйя! — вопит Зверье.
Поделиться воспоминаниями о покойной не получилось — все почему-то сразу сворачивали на сиськи-письки, что в присутствии бабушки Троя как-то не катило.
Ограничились тем, что покидали фейерверки в Клинта, читающего двадцать третий псалом.
Прежде чем приступить ко второму ящику пива, условились, что, когда стемнеет, трое из них — Леш, Трой Ли и Барри — заберут Синь из Лешевой квартиры, погрузят в «универсал» Барри и утопят посреди залива (Барри увлекался дайвингом, и вся нужная снасть была у него под рукой. Ружья для подводной охоты в свое время очень пригодились для поимки старого вампира.)

Леш заставляет себя открыть дверь. Но в квартире, к его удивлению, никакого запаха. Троица проходит в спальню и вынимает из шкафа скатанный ковер.
— Легкий какой-то, — замечает Барри.
— Блин, блин, блин... — Трой Ли лихорадочно пытается раскатать ковер.
Леш берется за конец свертка, дергает вверх и резким толчком переворачивает. На пол что-то валится. Слышится глухое плюханье и металлический звон. Словно монеты рассыпали.
Глаза у всех расширяются.
— Что это? — интересуется Барри.
— Серьги, — поясняет Трой.
На полу и вправду лежат семь сережек.
— Да не это! Вот что! — Барри кивает на две прозрачные желатиноподобные блямбы, каждая с хорошую дыню.
Они подрагивают на полу, словно выброшенные на берег медузы.
Леша передергивает.
— Я такое уже видел. У меня брат раньше работал на фабрике в Санта-Барбаре.
— Что это за херня? — Желе плывет у Троя перед глазами.
— Эндопротезы, — говорит Леш.
— Искусственные груди.
— А это что за червяки? — спрашивает Барри, указывая на две какие-то бесцветные кляксы вроде слизней, прилипшие к краю ковра.
— На оконную замазку похоже. — Леш замечает, что ковер покрывает тонкий слой синей пудры, проводит по синему пальцем и подносит к носу.
Никакого запаха.
— А она-то куда делась? — недоумевает Барри.
— Без понятия, — говорит Леш.

Двадцать
Жизнь прекрасна!

Уборщик Густаво Чавез приехал из штата Мичоакан, Мексика. Седьмой ребенок в семье владельца крохотного кирпичного заводика, он в восемнадцать лет женился на местной девушке, тоже седьмой в своем семействе, а в двадцать уже перебрался в американский Окленд, к своему двоюродному брату (туда же направили свои стопы и многие другие его родственники), где вкалывал по двенадцать часов в день. Зарплаты разнорабочего хватало на жизнь, да и семье он посылал куда больше, чем если бы трудился на предприятии папаши. Ведь добропорядочный человек и хороший католик обязан кормить семью и обеспечивать любовниц (двух-трех, не больше). Отец был ему в этом примером. Каждый год, примерно за месяц до Рождества, Густаво пробирался через границу обратно в Мексику: надо же отметить праздник вместе с семьей, поцеловать новых детишек (ежели появились на свет) и исполнить супружеский долг (взаимное рвение было таково, что супруги потом с трудом передвигались). Где-то уже к концу октября видение бедер Марии начинало преследовать его неотступно, и горемыка-уборщик водил мыльной шваброй по полу (полторы тысячи квадратных метров!) в некоем полузабытьи.
Сегодня ночью Густаво один во всем магазине, и сладкие грезы его не посещают. Как-никак рождественская ночь, а он не исповедовался и не может причаститься. Густаво очень стыдно. Вот ведь даже Марии за столько времени ни разу не позвонил. Зато махнул за компанию с прочим Зверьем в Лас-Вегас, где и просадил все свои деньги на синюю шлюху.
В последний раз он звонил Марии, когда в руки к Зверью попала вампирова коллекция и они выручили за нее кучу денег. С тех пор Густаво пребывал в текилово-марихуановом чаду, не говоря уже о когтях разврата. Его, порядочного человека, который заботится о семье, пальцем не тронул жену, никогда не изменял ей с белой женщиной (троюродная сестра не в счет), сгубили злые чары манды Синей дьяволицы. La maldicion de la cocha Del Diablo Azul.
«Никогда еще мне не было на Рождество так грустно и одиноко», — думает Густаво, возя шваброй по полу у холодильного отделения, вход в которое прикрывает пластиковое полотнище.
«Я как тот козел-бедняк из книги «Жемчужина»: захотел хоть немного пожить, как человек, и потерял все. Ну правда, неделю не просыхал, а моей «жемчужиной» оказалась синяя прошмандовка, затрахавшая меня до полусмерти. Только все равно грустно». Густаво рассуждает по-испански, получается куда более романтично и даже с оттенком трагизма.
Из холодильника доносится какой-то шум. Густаво берет швабру наперевес. Что еще за черт? Густаво вообще-то не очень любит оставаться в магазине один. Но тут стекло высажено, кому-то надо сторожить, оплата двойная, да и вдали от дома куда подашься, вот Густаво сам и вызвался на ночную работку. Пришлет домой лишнюю сотню, глядишь, — Мария и забудет о тех ста тысячах, которые он ей обещал.
За пластиковым полотнищем мелькает неясный силуэт. Здоровяк мексиканец крестится и пятится назад, тыча перед собой шваброй. Со щетки льет, на линолеуме уже лужицы. Штабель пакетов с йогуртом в молочном отделе вдруг рушится вниз, будто кто-то нарочно спихнул их, чтобы не загораживали вид.
Густаво роняет швабру и мчится к выходу, бормоча слова молитвы к Богородице вперемешку с ругательствами. За его спиной слышится топот. Это кто-то преследует его или просто в магазине такое эхо?
Выскочить на улицу, и подальше, подальше от этого места, — стучит у Густаво в голове.
На крутом повороте у прилавка с мясопродуктами уборщик поскальзывается и чуть не падает. Одна его рука касается пола, вторая нашаривает на поясе ключи.
Сзади доносится топот, не эхо; босые ноги быстро шлепают по линолеуму — и все ближе, ближе. Он и дверь-то открыть не успеет, тут обернуться некогда: промедлишь секунду — и пропал. Густаво издает вопль и несется к кассам мимо стоек с конфетами и жвачкой, спотыкается и грохается на первый же аппарат, и его накрывает лавина из карамелек и журналов. Уборщик барахтается в заголовках вроде «Я вышла замуж за снежного человека», или «Космические пришельцы завоевывают Голливуд», или «Наши улицы — место охоты для вампиров» и тому подобной чепухе.
Стряхнув с себя груду цветной бумаги, Густаво ползет. По-пластунски, быстрыми движениями, словно ящерица по раскаленному песку. Но он уже обречен. Страшная тяжесть обрушивается ему на спину, отшибая дыхание. Густаво пытается вдохнуть, но что-то хватает его сзади за волосы и задирает голову. Слышится хруст, в нос ударяет запах гниющего мяса. Перед глазами мелькают огни, банки с мясными консервами и радостный эльф на коробке с печеньем. Неведомая сила волочит его по проходу.
В отделе деликатесов темно и жутко.

— Наше первое Рождество вместе. — Джоди целует Томми в щечку и слегка шлепает по заду.
— Ты приготовил для меня приятный подарочек?
— Привет, ма, — говорит Томми в телефонную трубку.
— Это Томми.
— Томми, милый. Мы тебе весь день названивали. Я-то думала, ты на Рождество приедешь домой.
— Ты знаешь, мама, я сейчас на руководящей должности в магазине. Дел — тьма.
— Устаешь на работе?
— Еще бы. Иногда вкалываю по десять-пятнадцать часов в день. Выматываюсь.
— Очень хорошо. А страховка у тебя есть?
— Самая лучшая, ма. Я весь такой несгораемый-пуленепробиваемый.
— Отлично. Ты уже не работаешь в этой отвратительной ночной смене?
— В определенном смысле работаю. Бакалея, вот где крутятся денежки.
— Ты бы перешел в дневную смену. Приличные девушки по ночам не работают.
Именно в этот момент, в ответ на предостережение матушки Флад, Джоди задирает блузку, сверкая голой грудью, и кокетливо хлопает ресницами.
— Но я уже повстречал приличную девушку, мама. Она учится на монахи... э-э-э, учительницу. Помогает бедным.
Джоди щиплет Томми и, хихикая, убегает в спальню. Томми кидается было за ней и чуть не грохается на пол.
— Ой.
— Что такое, сынок? Что стряслось?
— Ничего, ничего, ма. Я просто хватил с ребятами гоголя-моголя и поперхнулся.
— Милый, ты там наркотиками не увлекаешься?
— Нет, ничего подобного.
— А то папочке полагаются льготы на лечение сына от наркомании, но только пока тебе не исполнился двадцать один. Можем воспользоваться. Ты купи авиабилет подешевле и приезжай. Тетя Эстер всегда рада тебя видеть, даже если ты на «крэке» сидишь.
— И я всегда рад ее видеть. Мам, я звоню поздравить с Рождеством. Желаю тебе...
— Подожди, радость моя, с тобой папочка хочет поговорить.
— Привет, спиногрыз. Ты там во Фриско не приблатнился еще?
— Привет, пап. Счастливого Рождества.
— Наконец-то ты позвонил. Мама ужасно за тебя волновалась.
— Все дела. Бакалейный бизнес, сам понимаешь.
— Работаешь много?
— Стараюсь. Наш профсоюз не разрешает работать больше шестидесяти часов в неделю.
— Ну старайся, старайся. Как там старушка «вольво», на ходу?
— В лучшем виде.
«Вольво» сгорела дотла в первый же день, как только Томми прибыл в Сан-Франциско.
— Швейцарцы умеют делать машины, а? Перочинные ножи — фуфло, но автомобили у мерзавцев качественные.
— Шведы, не швейцарцы.
— Что ж, фрикадельки у них тоже вполне на уровне. Мама жарит мне во дворе индейку во фритюре. Что-то дыму больно много. Пойду гляну. Никак масло не закипало — сегодня всего градусов десять.
— Здесь тоже холодновато.
— Похоже, навес занялся. Бегу.
— Давай. Я люблю тебя, папа.
— Звони матери почаще, а то волнуется. Ого, и машина загорелась. Пока, сынок.
Через полчасика, когда они пьют кофе, сдобренное кровью Уильяма, в дверь опять звонят.
— Это начинает действовать на нервы, — замечает Джоди.
— Позвони своей маме, — предлагает Томми.
— Я открою.
— Снотворное, что ли, ему давать, чтобы не так сильно надирался перед кровопусканием?
Звонок опять дребезжит.
— Просто надо дать ему ключ. — Томми подходит к пульту у двери и нажимает кнопку.
Слышен зуммер и щелчок замка внизу. Входная дверь открывается, с улицы вваливается Уильям и укладывается прямо на лестнице.
— Как он только может спать на ступеньках?
— Он не спит. Он отключается, — поясняет рыжеволосая красавица.
— Как ты думаешь, если напоить его мятным шнапсом, у кофе тоже будет особенный привкус?
Томми пожимает плечами, распахивает дверь и кричит вниз:
— Уильям, ты любишь мятный шнапс? Бродяга подозрительно шевелит бровями.
 — А шотландское виски чем вас не устраивает?
— Нет, нет. Мы не собираемся нарушать твои привычки. Только, может быть, тебе перейти на более сбалансированную диету? Как ее там... раздельную, что ли?
— Сегодня у меня были суп и пиво отдельно, — сообщает Уильям.
— Тогда хорошо.
— А после шнапса я как перну, так идет сплошная мята. Чет сильно пугается.
Томми поворачивается к Джоди и качает головой:
— Не пойдет. Мятой пукает. — И снова к Уильяму:
— Мне пора к моей крошке. Тебе еще что-нибудь нужно? Жратва, одеяло, зубная щетка, влажное полотенце, чтобы освежиться?
— Не, у меня все есть, — отвечает Уильям.
В руке у него бутылка виски «Джонни Уокер».
— Как там Чет?
— Напуган до смерти. Нашего друга Сэмми пригрохали в номерах на Одиннадцатой.
Чет печально смотрит на Томми. Впрочем, с тех пор как его побрили, в глазах у кота вечная скорбь.
— Печальная новость, — произносит Томми.
— И ведь все на Рождество, — продолжает Уильям.
— Тут еще шлюху замочили на улице прошлой ночью. Шею свернули. Сэмми нехорошо вдруг стало, он даже на гостиницу решил потратиться. Праздник все-таки. Прямо в кроватке его и кокнули. И весь сказ.
— Прискорбно, — говорит Томми.
— А почему Чет напуган, а ты нет?
— Чет ведь не пьет.
— Ну да. Ладно. Счастливого Рождества вам.
— Вам тоже. — Уильям прикладывается к бутылке.
— А как насчет рождественской премии, я ведь теперь на полной ставке?
— Что ты имеешь в виду?
— Глянуть бы на голые сиськи рыжей.
Томми смотрит на Джоди, та качает головой, выражая решительное несогласие.
— Извини, — говорит Томми.
— Как насчет нового свитера для Чета?
— Ну разве можно торговаться с настоящим мужиком? — сердится Уильям, отпивает из бутылки и поворачивается к Томми спиной, словно собираясь обсудить с бритым котом нечто важное, не для господских ушей.
— Ладно, давай. — Томми закрывает дверь и возвращается к стойке бара.
— Я — настоящий мужик. — На лице у Томми широкая ухмылка.
— Мамочка бы обрадовалась, — ехидничает Джоди.
— Давай-ка сначала займемся Илией.
— Нет, сначала ты позвони своей маме. Илия никуда не денется.
Джоди поднимается, обходит стойку и берет Томми за руку.
— Котик, повтори еще раз, что тебе сказал Уильям. Только медленно и четко.
— Он сказал, что я настоящий мужик.
— Не то. Его приятелю свернули шею, когда он плохо себя почувствовал, а прошлой ночью еще и шлюху замочили, тоже башка на сторону. Один почерк, правда? И тебе он знаком.
— О господи... — выдавливает Томми.
— Угу. — Джоди целует ему костяшки пальцев.
— Пойду надену куртку. А ты протри хорошенько мозги перед выходом в город.
— Ты на все готова, лишь бы не звонить маме.

Двадцать один
На что жалуетесь, дамы и господа?

У него был лучший бросок с одной руки в Сан-Франциско и окрестностях, и в эту рождественскую ночь он честно заработал шестьдесят четыре очка подряд, закидывая мяч в корзину, установленную во дворе. Кожаный «Спаулдинг» ему подарил на Рождество отец. Еще бросок — шестьдесят семь очков. И ведь даже не присел, пивка не отхлебнул за все это время. Личный рекорд баскетболиста был семьдесят два, и он побил бы его, если бы его не уволокли в кусты и не убили.
Среди Зверья Джефф Марфи был не самый умный и не самый выдающийся, но в том, что касается растраченного попусту потенциала и упущенных возможностей, равных ему не было. Все годы учебы в средней школе он слыл баскетбольной звездой, в нападении на голову опережал остальных, и бесплатное обучение в Беркли было уже в кармане, даже приглашали в профессиональную команду (когда закончит колледж). Но Джефф решил показать своей девушке, какой он прыгучий — запросто перескочит через движущийся автомобиль.
Тут он несколько просчитался. То есть через машину он бы и вправду перепрыгнул, если бы предварительно не выдул пяток-другой бутылочек пива. И если бы на крыше у той самой машины не была вмонтирована стойка с дополнительными фарами, добавившая к высоте автомобиля лишних двадцать сантиметров. Джефф зацепился за стойку левой ногой, четыре раза крутанулся в воздухе и пропахал ногами асфальт. Он глазам своим не верил — опыт убедил его, что в этом направлении колено гнуться не может. Консилиум докторов разделял его мнение. Железки колено зафиксировали — но с серьезным баскетболом было покончено. Только среди покеристов Джефф все равно был бы чемпионом, если бы с ним не расправились в кустах.
В восторге от нового кожаного мяча, он только повторял про себя, что на асфальте играть им не годится, особенно поздно ночью. А то стук может разбудить соседей.
По улицам района Ков-Холлоу, где жил Джефф, стелился туман, удары мяча во мгле казались одинокими и зловещими. Наверное, поэтому никто не жаловался. Рождество на дворе — и если какому-то бедолаге нечем себя занять, кроме как мяч гонять, пусть себе развлекается, полицию вызывать не будем.
Из-за угла вывернула машина, голубые галогеновые лучи шпагами пронзили туман и погасли. Джефф скосил глаза, но марки автомобиля во мгле не разобрал.
Темная машина остановилась за несколько домов от двора Джеффа.
Джефф повернулся, чтобы провести свой коронный удар, но концентрация была уже не та. Слишком сильно закрученный мяч завертелся на ободе, минуя корзину, свалился вниз, подпрыгнул и покатился под уклон. У кустов можжевельника Джефф догнал его, но не смог подхватить, и мяч скрылся во мраке.
Джефф поставил недопитую бутылку на землю и полез в кусты. Ну а дальше... Ничего хорошего, сами понимаете.

Фрэнсис Эвелин Страуд берет трубку, как и положено, на втором звонке:
— Алло.
— Привет, мама. Это Джоди. Счастливого Рождества.
— И тебе тоже. Что-то ты поздновато.
— Я понимаю, мам. Я бы раньше позвонила, да занята была.
Тоже мне занятие, думает Джоди про себя. Лежишь и лежишь.
— Занята? Ну разумеется. Ты получила посылку?
Посылка.
Что-нибудь дорогое и бесполезное: кашемировый бизнес-костюм, веселенькое украшение из собачьих зубов или рыбьих костей — словом, вещь для пожилой преподавательницы или престарелой шпионки с пропитанной цианистым калием иглой в носке туфли. Да еще и отправлено на старый адрес.
— Да. Я ее получила. Прямо не терпится надеть.
— Я послала тебе полное собрание сочинений Уоллеса Стегнера в кожаном переплете, — сухо поясняет мама.
Черт! Джоди замахивается на Томми — зачем заставил позвонить? Тот уворачивается и грозит ей пальцем.
Ну как же. Стегнер, гордость Стенфорда. В тот год, когда отменили раздельное обучение для юношей и девушек, мама как раз поступила в Стенфорд и теперь не упустит случая, чтобы не уколоть этим Джоди. Папаша тоже учился в Стенфорде. Джоди сам бог велел оказаться там же, и она очень разочаровала родителей, когда поступила в университет Сан-Франциско и не закончила.
— Тоже неплохо. Наверное, почтальон никак меня не застанет.
— Опять переехала?
Миссис Страуд тридцать лет живет в Кармеле, по неизменному адресу. Ковер и занавески не выдерживали больше двух лет, но дом оставался все тот же.
— Да, что-то нам тесновато стало. Томми теперь работает дома.
— Нам? Ты так и живешь с этим начинающим писателем!
Словосочетание «грибковая инфекция» мама произнесла бы с той же интонацией.
Джоди пишет на отрывном листке:
Не забыть оторвать Томми руки и отлупить ими же.
— Да. Так и живу с Томми. Его номинировали на стипендию Фулбрайта. Хорошо проводишь Рождество?
— Замечательно. Твоя сестра притащила этого мужика.
— То есть своего мужа Боба?
Мама ни в грош не ставит мужчин с тех пор, как отец Джоди сбежал с молоденькой.
— Его зовут Боб, мама. Он с нами в школу ходил. Ты его знаешь с девяти лет.
— У нас на столе копченая индейка, замечательное фуа-гра и закуска из лесных грибов.
— Все доставлено в уже готовом виде?
— Разумеется.
— Да уж конечно.
А как же иначе. Маме и в голову не приходит, что для удовлетворения ее прихоти кто-то вынужден вкалывать в Рождество.
— Подарок я тебе отправлю посылкой, мама. Мне пора. У Томми приглашение на банкет в честь его могучего интеллекта.
— В Рождество? Да чтоб тебя.
— Он еврей.
Телефон доносит до Джоди глубокий вздох.
«Это еще облегченный вариант, мамочка. А если бы я тебе сказала, что он покойник и что это я его убила?»
— Ты мне этого не говорила.
— Ой, говорила. Ты просто стала забывать мелочи, мама. Перед банкетом мне еще надо сделать Томми пирсинг на пенисе. Пока.
Джоди вешает трубку.
На протяжении почти всего разговора Томми танцевал перед ней и кривлялся. В голом виде. Но стоило ей повесить трубку, как он прекратил.
— Я говорил тебе, что меня беспокоит твое моральное состояние?
— И я слышу это из уст типа, который полирует себе мошонку моим красным шарфиком, пока я по телефону поздравляю мамочку с Рождеством?
— Проехали уже. Возьми себя в руки.

Доктор Дрю — Дрю Маккомбер — самородок, фармаколог-любитель и врач-ветеринар Зверья — боялся темноты. Страх мелкой кикиморой забирался ему в душу и доводил до холодной дрожи все четыре года работы в ночную смену в универсаме «Марина». Штука тут была вот в чем.
Дрю просыпался вечером в своей круглые сутки залитой оранжерейным светом квартире, проезжал четыре квартала по ярко освещенным улицам к сверкающему разноцветными огнями универсаму, заканчивал работу утром, когда солнце уже взошло, возвращался домой и ложился спать все при том же оранжерейном свете, прикрыв глаза атласной маской. Тьма навещала его так редко, что превратилась в опасного чужака.
В рождественскую ночь, ближе к полуночи, Дрю с темными очками на носу сидел в своей гостиной в окружении полутораметровых кустов конопли, каждый в отдельном горшке, и смотрел телевизор. По кабельному показывали фильм о любовной связи англичанки, хозяйки поместья, с трубочистом.
(Из-за своего графика и постоянного недоедания Дрю так и не завел себе девушки. До встречи с Синью сексуальная жизнь доктора проходила в печальном одиночестве, и — вздох — явно останется таковой и в будущем.)
Всякий раз, когда покрытая сажей рука трубочиста шлепала помещицу по напудренной заднице, темный отпечаток на мраморно-белой коже омрачал сознание Дрю и лишал возбуждение радости. Печаль прочно поселилась в гостиной, и даже конопля была не в силах ее развеять.
И тут (совсем как в фильме «Эректо, щедро одаренный разносчик пиццы, бог любовных сходок») в дверь постучали.

Дрю привел свой туалет в порядок и продрался сквозь джунгли на кухоньку к монитору. Камеру он установил еще до того, как его доктор выписал ему рецепт, который мог до некоторой степени оправдать в глазах властей его увлечение растениеводством («пациент жалуется на перемежающуюся депрессию, назначено три грамма каннабиса каждые три часа — ингаляции, перорально или рекально»).
На мониторе маячила бледная, но хорошенькая блондинка в консервативном платье для коктейлей и в туфлях на каблуках — словно только что с вечеринки (прямо как на заказ!). Крошечные синие заколки сверкали у нее в волосах. Роль помещицы вполне бы ей подошла.
Дрю вдавил кнопку интеркома:
— Привет. Вы уверены, что не перепутали адрес?
— Уверена. Мне нужен Дрю. — Улыбка у девушки была само совершенство.
— Мамочки, — подумал Дрю и вдруг понял, что произнес это слово вслух.
— Сейчас.
Он пригладил волосы, поправил брюки, в пять прыжков оказался у входной двери, вспомнил про солнечные очки, задрал их на лоб, широко улыбнулся и распахнул дверь. Поток ультрафиолетовых лучей хлынул в темноту.
Улыбка исчезла с лица красотки. Раздался визг. Языки пламени забегали по ее телу, и она отпрыгнула в темноту.
Дрю кинулся за ней.

Двадцать два

Исторические записки Эбби-Натуралки,
доблестной носферату

Не Рождество, а отстой. Полный облом, если не считать убийства. Теперь понятно, какая это скорбная скука — Вечность. Жевать, блевать, тосковать и весь день торчать с мамой и Ронни.
Джаред объявился только в шесть. У его папаши новая семья, все внимание — маленьким сестричкам. Утро, раздача подарков, визг и писк — а Джареда как бы и нет. Цельный день он торчал в своей комнате, смотрел «Кошмар перед Рождеством» и обкуривался. Своих шнурков Джаред как-то просветил, чтобы не лезли зря в его помещение, а то как раз застанут его со спущенными штанами за просмотром порно для гомиков. С тех пор к нему никто не суется.
(Ему-то хорошо. Я могу хоть на голове стоять и гадить на обеденный стол, мамик все равно будет твердить: «Малышка, Рождество — семейный праздник. Мы все должны быть вместе». Я от нее просто зависаю.)
Так что мы типа опять крутили «Кошмар перед Рождеством», пока мамахен и Ронни не заснули на диване. А мы с Джаредом намалевали Ронни на лысине крутую родоплеменную татушку. Черным и красным фломастером. Прямо как настоящая вышла.
— Пошли кофейку хлобыстнем, — говорит Джаред, — у меня карточка «Старбакс» на сто долларов. Тетя подарила.
Терпеть не могу, когда хвастаются рождественскими подарками. Пошло и меркантильно. Так что я ему:
— Да я бы с удовольствием. Только я ведь теперь одна из избранных. На меня возложены обязанности.
Джаред мне:
— Не может быть. Так ты еврейка?
А я такая:
— Нет. Носферату.
А Джаред:
— Не тухли.
А я:
— Помнишь того красавчика в «Уолг-ринс»? Это был он. Хотя вообще-то в священный круг кровожадных меня ввела Графиня.
Джаред такой:
— И ты мне даже не позвонила?
— Извини, но ты теперь для меня — низшая раса.
— Я так и знал. Вот непруха. Вечно мне не везет.
Сейчас как разнюнится. Срочно принять меры.
— Купи мне мокачино, и я поделюсь с тобой тайным знанием.
Оставляем записку.
Дескать, Джаред меня трахнул, и мы с ним сбежали из дома поступать в сатанисты. Маман когда проснется, так хоть не ударится в панику. Записка-то налицо. Сама всегда настаивала.
Идем в кафешку. Только в этой гребаной стране все под железной пятой Христа-младенца. В Рождество каждая точка на хрен заперта. В девять рыгаловок ткнулись, без толку.
Джаред такой:
— Познакомь меня с ними. Я тоже хочу в темную тусовку.
А я ему:
— Отвяжись, плоскоголовый.
Он и правда сегодня какой-то приглаженный-зализанный, только один шип и торчит из прически. В пластиковом дождевике — реальная ходячая вешалка. Только я не хочу знакомить его с Графиней и Темным Повелителем не поэтому. Не могу, и все. Графиня взбесится, подумает, я использую ее дар, чтобы выпендриться перед парнем.
И я говорю:
— Это страшная тайна.
Тут Джаред надувает губы и распускает нюни. Он в этом отношении тренированный. У меня на душе делается пузырно-коряво.
Прямо зловонное пюре из грешных дыр, как метко выразился Лотреамон. (Молчать! Лили говорит, по-французски это звучит куда более романтично.)
Ну я и взяла его с собой. Только строго-настрого велела ошиваться на другой стороне улицы и в дом не заходить. Вываливаемся мы из-за угла дома Темного Повелителя — а у двери торчит тип в желтом комбинезоне, какие носят водители грузовиков. Капюшон поднят, голова опущена, словно целую вечность собрался стоять.
Тип поворачивается к нам. Особенно не торопится.
Джаред мне на ухо:
— Попали на гопника. — И хихикает, будто маленькая девочка.
Парней его смешок просто бесит. Поэтому Джаред всегда таскает за голенищем тридцатисантиметровый обоюдоострый кинжал — Волчий Клык. К счастью, храбрости кинжал ему не добавляет, Джаред так и остался слюнтяй слюнтяем, зато ему ужасно нравится, когда в клубах оружие у него отбирают охранники и все на него пялятся.
Наверное, мои вампирские сверхчувства уже пробудились. Я четко знаю: этот хрен в трехсотдолларовом комбинезоне, что маячит на пустой улице в рождественскую ночь, никакой не гопник. Хватаю Джареда за руку и тяну обратно за угол.
Шепчу ему:
— Полный назад. Опустить светомаскировку. Слиться с тьмой. Яйца в узел. И ни гу-гу.
Поднимаем капюшоны и осторожно выглядываем. Желтый в комбинезоне весь как-то изготовился. Дверь распахивается, и на улице появляется старый вонючий бродяга (у которого бритый кот), боеголовка из штанов торчит. Типа отлить выполз. Еще шестнадцать лет прожила бы без такого зрелища. Желтый хватает его за волосы, отгибает голову в сторону и кусает за шею. Вот он кто, мать его! Вампир! Клыки так и сверкают в темноте! Бомж визжит, и брыкается, и поливает мочой все вокруг. Слышу, как за дверью шипит кот. Тут Джаред хватает меня за мою сумку «вырви глаз» и тащит прочь. Все, больше я ничего не увидела.
Джаред:
— Ух ты.
И я:
— Ага.
Пройдя пару кварталов, достаю мобильник и звоню Графине. Автоответчик. Идем в «Митерон» на специальный полуночный сеанс «Кошмара перед Рождеством». Чтобы успокоить нервы, берем по большой диетической коле. Отзвонятся мои вампиры, наконец? Джаред забыл ингалятор дома и с самого момента нападения желтого на оборванца тяжко дышит. Люди оборачиваются. Я пересаживаюсь от него подальше: еще подумают, что я его руками удовлетворяю. Или чего похуже.

Полная дурных предчувствий, вся дрожу. Время ползет, словно нарыв от неудачного прокола рассасывается.
Ждем.
Покурить бы. Когда все закончится. А мама подарила мне зеленого медвежонка! Прелесть, прямо не могу!

— Ты уверен, что оставил его именно здесь?
Взгляд Джоди блуждает по всему Эмбаркадеро. Пусто — уличные актеры и попрошайки давно удалились. Со стороны моста Бей-бридж доносится шум машин, в Аламедо надрывается ревун — предупреждает о тумане. Туннель вдали выплевывает поезд, пустой состав направляется в депо. С Маркет-стрит выруливает полицейская машина, освещает парочку и мимо здания паромной переправы катит к Рыбачьей Пристани. Томми машет полицейским рукой.
— Да, когда время истекло, я был на этом самом месте. Он ведь весил тонну. Его таскать — куча народу нужна.
На брусчатке что-то блестит. Джоди опускается на корточки. Металлические опилки. Джоди слюнит палец и трогает камень. Желтые крупинки прилипают к коже.
— Если только скульптуру не разрезать на части.
— Да кому это надо? Распилить статую и забрать кусочки?
— Неважно. Один черт, воры это или мусорщики. Одно из двух. Если бронзовую оболочку распилили днем, Илию сожгло солнце. Если ночью — он сейчас на свободе.
— Не может быть, чтобы ночью.
Джоди качает головой:
— Не похоже.
Еще отблеск на цементном шве между камнями. Джоди нагибается и берет двумя пальцами толику тонкого сероватого порошка.
— Нет, не днем.
— А? Что это такое?
Джоди вытирает пальцы о джинсы и сует руку в карман куртки.
— Помнишь, я сказала тебе, что ты не обескровил полностью шлюху, иначе бы от нее ничего не осталось?
— Ну.
— Когда вампиры... когда мы выпиваем всю кровь до капли, жертва обращается во прах. Вот в такую мелкую серую пыль. — Джоди показывает на мостовую.
— Сама не знаю, почему так происходит.
Томми становится на колени и ворошит порошок.
— А ты откуда знаешь?
— Не догадываешься?
— Ты убивала людей?
Джоди пожимает плечами:
— Пару-тройку. Смертельно больных. Они типа сами были рады расстаться с жизнью.
— Так вот почему тебе было плевать на то, что шлюха умерла.
Джоди достает из кармана куртки мобильник, прячет за спину и, потупив глаза, ковыряет землю носком туфли, словно маленькая девочка, разбившая мамину лампу.
— Ты рехнулся?
— Я немного огорчен.
— Да неужто? Ах, как мне жаль. На моем месте ты поступил бы так же.
— Я огорчен, что ты мне не доверяешь.
— Тебе мало было переживаний? Не хотела лишний раз тебя расстраивать.
— А к сексу это имеет какое-то отношение?
— Никакого. Питаешься, и все.
Насчет предсмертного поцелуя Джоди умалчивает. Зачем грузить человека?
— Тогда ладно. Если уж приспичило.
Джоди порывисто целует его.
— У меня прямо камень с души упал...
— Значит...
— Помолчи. — Джоди поднимает палец и включает мобильник.
— Мамочке звонишь? Хочешь сказать, что она была права, когда обозвала тебя «бродяжкой»?
— Я звоню девчонке.
— Эбби?
— Ну. Пусть держится подальше от нашей квартиры. Илия нами займется вплотную.
Телефон ищет сигнал.
— Но она же сказала, что не придет сегодня. Рождество в семейном кругу.
— Сказать-то сказала. А вот возьмет и припрется.
— Зачем?
— У нас есть о чем потолковать. Я ведь ее вчера укусила.
— Ты укусила Эбби?
— Я была вся обожжена. Мне ничего другого не оставалось.
— Господи, какая же ты кровожадная!
— Точно, рехнулся.
— Но это же Эбби, мать-перемать! Это я ее темный повелитель!
— Смотри-ка, автоответчик.

Илия Бен Сапир, вцепившись в брыкающегося, воняющего мочой алкоголика, таскает беднягу туда-сюда по улице — от металлической двери литейной мастерской через дорогу к криво припаркованной «мазде». Голова бродяги сносит у машины боковое зеркало. Отбросив жертву, вампир замирает в странной полусогнутой позе, словно актер, изображающий на сцене монстра. Весь комбинезон залит мочой, и Илия старается, чтобы мокрая ткань не касалась тела. Хотя с какой только гадостью и мерзостью ему не приходилось сталкиваться, довелось даже закапываться в голом виде в навоз, лишь бы укрыться от солнца! Но чтобы еда его обмочила — такого с ним никогда не случалось! А ведь кроме комбинезона у него ничего из одежды нет, шикарная яхта с полным гардеробом тю-тю! Да тут еще предыдущая ночь, которую он провел между двумя пропитанными мочой тюфяками под каким-то торчком, пока полиция обыскивала ночлежку. Нет уж, это чересчур.
Илия знал, что портье сдаст его при первом же случае, поэтому, едва войдя в номер ночлежки, кинул свой комбинезон в шкаф, превратился в туман и просочился под дверью в соседнюю комнату, а потом под тюфяк. Твердую форму он обрел с рассветом, обдолбанный сосед-постоялец ничего и не заметил.
С наступлением темноты Илия закусил соседом, свернул ему шею (поздравленьице с Рождеством для болванов из отдела убийств: нечего было нападать на него в яхт-клубе) и материализовался в своем номере. Нетронутый комбинезон валялся в углу шкафа. Вампир сам удивился, до чего его это обрадовало.
А вот теперь комбинезон хоть выжимай.
Бешенство сдавливает Илии горло. Он кидается к валяющемуся на земле пьянице, хватает под колено и поднимает в воздух. Хотя старый упырь по сегодняшним меркам не такой уж и высокий, выглядит этот маневр внушительно.
— Ты ведь даже ей не слуга. — С каждым словом Илия стукает пропойцу головой об асфальт.
— Прошу вас, — стонет жертва, — у меня такой большой котик...
Бумс, бумс, бумс. Мелочь, пара банкнот, зажигалка и бутылка «Джонни Уокера» падают на тротуар. Взбучка — она прочищает мозги.
— Так ты просто-напросто ее дойная корова! И в твоей крови был ее привкус!
— У них есть девчонка, — мычит корова.
— Размалеванная соплюха. Она у них в служанках.
— У них?
Илия отбрасывает тело к двери мастерской и принимается собирать с тротуара деньги. Дверь отворяется, пропуская плотного лысого мужика в спецовке. В руке у мужика монтировка.
— Это вы, ублюдки, разборки устраиваете? Илия шипит, затем подпрыгивает, повисает на стене и щелкает клыками у лысого над головой. Здоровяк поднимает глаза на вампира, переводит вниз на лежащего ничком бомжа, замечает вырванное с мясом автомобильное зеркало.
— Да ладно, ладно. Вы еще, как видно, не закончили.
Дверь захлопывается. Громко скрежещет засов.
Илия спрыгивает со стены и удаляется, даже не дав себе труда свернуть дойной корове шею. Разве можно быть таким болваном? Это не метод — запугать ее, убив источник питания.
Служанка — вот кем надо заняться. И откуда ему было знать, что Джоди предпочтет ему мальчишку? Надо же, обратить мальчишку! Больше такого не повторится.
Несмотря на всю свою злобу, голод и пробудившийся охотничий азарт, Илия Бен Сапир чувствует себя не в своей тарелке. У него даже сердце покалывает. Он пустился в авантюру мастером-кукольником, а сейчас его самого дергают за ниточки. А ты не ошибайся.
Ничего. Илия задирает голову и сосредотачивается. В какофонии городских шумов — тяжелом дыхании дойной коровы, скрипе построек, грохоте машин на мосту, ударах тысяч сердец — он различает удаляющиеся шаги девчонки и ее приятеля.

Двадцать три

Исторические записки Эбби-Натуралки,
загнанной и затравленной горемыки

Короче, за мной гонятся, а на роль преследуемой я совсем не гожусь. Вот и сижу теперь на стропиле (по-моему, эта штука называется стропилом, а может, балкой) моста Окленд-Бей, точно нахохлившаяся ночная птица, — жду очередного удара судьбы. Древнее бессмертное зло обрушится на меня... и оторвет мне ручки-ножки. Вот ведь хренотень.
К счастью, у меня есть чем перекусить, пока мой Темный Повелитель и Госпожа не восстанут от дневного сна и не вломят кое-кому. Вообще-то мне полагается хавать всяких там червячков-паучков, развивая вампирские способности, только я — вегетарианка, и охотник из меня никакой. Пришлось ограничиться конфетами «Мишки Гамми». Кстати, говорят, в их состав входит коровий пектин, вытяжка из лошадиных копыт или что-то такое, — короче, в качестве переходной пищи для носферату сойдет. Мне нравится откусывать мишкам их крохотные головенки.
Здесь, высоко над городом (по правде, метрах в трех под нами копошатся бездомные, которые живут под мостом), я ощущаю себя стражем древнего захоронения, готовым достойно отразить поползновения любого, кто только осмелится приблизиться к моим господам (которые лежат на соседней балке или как там ее, обернутые в брезент).
Если бы еще не эти порнушники голуби, их тут столько! Извините, один нагадил мне на страницу. Ничего. Проехали. Я должна быть выше этого. Только... бе-э-э-э!
Джаред ускакал домой к папочке за тачкой. Погрузим моих господ в мини-вэн — и в надежное убежище. Джаред оставил мне свой кинжал. Мне даже пришлось его разок обнажить — какой-то тетке вдруг понадобился брезент, в который завернут мой Темный Повелитель. А потом кинжал мне пригодился для соскребания с ногтей остатков лака. У услужающих лак так и летит.
Короче, мои господа встретились с нами возле Музея современного искусства, все такие встревоженные:
— Вы целы? Он на вас не набросился? И косятся на Джареда, как будто он не знает, что мы вампиры.
Ну, я им тут:
— Спокуха, Джаред на побегушках у вашей услужающей.
Тут Флад вынимает из сумки бронзовую ладонь:
— Эбби, узнаешь, что это?
А я ему:
— Ну.
(Хотя надо бы повежливее, типа «Разумеется, сударь».) Это бронзовая рука.
Руку забирает Графиня.
— Эбби, это все, что осталось от оболочки вампира, который меня обратил.
Я такая:
— Прошу прощения. Графиня, хурды-мурды, но это рука статуи.
А Графиня:
— А я о чем?
Да ни о чем. Мне-то откуда знать?
Оказалось, в статую, которая стояла у нас в мансарде, был упрятан вампир, что обратил Графиню, а уже потом Графиня обратила Флада. Так вот, у старого упыря (которого звали Илия) борзометр зашкалило, и он принялся набивать город покойниками, а улики оставлял специально против Графини и даже пытался пришить ее услужающего (в то время им был Флад) — словом, совсем отбился от рук. Да тут еще копы с чуваками из универсама выкурили Илию с собственной яхты и разнесли судно на кусочки. Чтобы выведать древние вампирские тайны, Графиня прикинулась, будто спасла старикашку, а Флад взял и замуровал обоих в бронзу. Правда, Графиню он потом освободил, все по великой любви. Короче, Флад — вовсе не древнее и таинственное порождение ночи, а салага вроде меня — приволок статую к морю и хотел утопить, чтобы старикашка не мозолил Графине глаза. Но тут настал рассвет, и Фладу пришлось бросить скульптуру на Эмбаркадеро, а когда они на следующую ночь вернулись, статуя исчезла. Выходит, этот упырь Илия на свободе; тип в желтом комбинезоне, который вытрясал душу из хозяина гигантского кота, — это он и есть. А сейчас он подстерегает меня, чтобы я вывела его на Графиню, — такое уж он чмо.
Джаред такой:
— Ну, дрова. Жуть кошмарная.
А я Фладу:
— Ты мне лгал.
А Графиня мне:
— Вот поэтому-то, солнышко, я и рассказала тебе все, как было.
Шла бы она со своим сарказмом.
Джаред:
— Рождества круче у меня еще не было.
Я ему:
— Умолкни, педрила. Меня предали.
Графиня мне:
— Не расстраивайся, все перемелется. Пойдем глянем, как там Уильям.
Сейчас-то я вижу, что она была права, но всю дорогу до мансарды мне было очень грустно: не люблю, когда мне втирают очки.
Глядим — а у дома Графини «скорая» и копов целая толпа.
Тут госпожа с Фладом делают «полный назад», а я направляюсь к номеру 411 на разведку.

Нищий, у которого кот, лежит на носилках в кислородной маске.
Ну, я такая:
— Пустите меня к нему, это мой папа. А копы с медиками:
— Не положено.
Я им дам «не положено»!
— Кто вас вызвал? — спрашиваю.
А они:
— Жилец с первого этажа. Скульптор вроде.
Тут с носилок слышится:
— Пропустите ее.
Подводят меня к нему.
— С тобой ничего страшного? — спрашиваю.
А он:
— Голова так и гудит. И нога, похоже, сломана.
Я ему:
— Что мне для тебя сделать?
Так Графиня распорядилась: собрать информацию и предложить помощь.
Он в ответ:
— Позаботься о Чете. Он на лестнице? Голодный небось.
— Будет исполнено, — говорю.
Он типа снимает кислородную маску и просит меня нагнуться пониже.
— Да, папочка. — И я нагибаюсь.
Полиция ведь кругом.
А он мне на ухо:
— Пока меня не унесли, покажи сиськи.
Я ему ногой по ребрам. Весь кодляк на меня так и кидается. Велят убираться вон. Зря волнуются: от моих красных кроссовок и синячка-то не останется.
Травмированного грузят в «скорую», сейчас захлопнут двери. Он умоляюще тянет ко мне руку, будто утопающий, над которым вот-вот сомкнутся черные волны смерти. Что ж, меня не убудет. На мгновение задираю топик с лифчиком — на тебе, умри счастливым. Ведь мы так мало помогаем бездомным. Да и груди-то у меня маленькие и повышенным спросом не пользуются.
Вхожу на лестницу и сгребаю Чета в охапку.
Передо мной тут же вырисовываются два копа. Я их уже видела. Графиня сказала, что они участвовали в сокрушении Илии. Поворачиваюсь к тому, который латинос, и говорю:
— Все пучком, коп?
Ну, тут он начинает:
«Отправляйся домой, что у тебя за дела по ночам, а то заберем тебя в участок и позвоним родителям, бу-бу-бу», — запугивание, порицание и фашистский догматизм, все в одном флаконе.
Даже смешно. Только я не улыбаюсь (хотя зубы у меня прямые и красивые, не зря в детстве три года ходила со скобками) — опасаюсь, как бы клыки не выросли у них на глазах.
Коп, который педик, спрашивает:
— Что ты здесь делаешь?
— Живу я тут, — отвечаю.
— А ты, педрило, что здесь делаешь? Вы же, зайчики, из отдела убийств.
Ну он тут:
— А документик покажи, шурум-бурум, я с вашей мамой был близко знаком.
А я такая:
— Если бы вы разобрались до конца со старым вампиром, когда тырили его коллекцию, не ковырялись бы сейчас в говне.
Тут латинос на пару с педиком:
— Чта-а-а?..
А я им:
— Так-то вот. Вы сюда надолго? А они:
— На полчасика, мисс. Нам надо опросить свидетелей и сдать трусы в чистку, а то мы обделались по полной. Можем подвезти, куда вам надо.
С Четом в руках направляюсь к новой квартире, пока они не опомнились. Оставляю кота на лестнице, выбегаю на улицу и мчусь за угол — доложиться Графине и Фладу.

Джаред пялится на них как прибуревший.
— Эй, Бу! — привожу я его в чувство.
(Лили, Джаред и я типа раз шесть смотрели «Убить пересмешника», и наш любимый момент, когда Скаут видит Бу Редли у дверей и кричит: «Эй, Бу!» Типа спасибо природе, что создала тебя таким тормозом, это для твоей пользы. С Джаредом у меня часто так получается.)
Я типа:
— Купите мне кофе.
Графиня и Флад только качают головой в ответ. Денег нет.
Я такая:
— Ну вы, отсосы и придурки. У самих куча наличных, а на улицу выходят без гроша. Вы мне больше не господа.
Честное слово, не хотела. Это все переживания и головная боль. Кофеина в крови мало.
Тут Джаред говорит:
— Эй, Бу! — И показывает десятку.
В ответ притворяюсь, что порвала колготки.
Графиня говорит, что на Фримонт-стрит есть круглосуточная китайская рыгаловка и, пока копы не ушли, можно туда наведаться. Мы с Джаредом берем по чашке кофе и жареную картошку (отдает, гадость, китайскими креветками).
Флад и Графиня мрачно смотрят на нас.
Я такая:
— Что? Что? Что?
Графиня мне:
— Да ничего.
Ой, брехня.
Смотрю на Графиню. Да она просто глаз не может оторвать от чашки Джареда.
Я типа:
— Блин, Графиня, мать твою, будешь, что ли?
Вытаскиваю кинжал у Джареда из-за голенища, хватаю слюнтяя за руку и колю ему палец.
А вот визжать так совсем не обязательно. Китаец за стойкой начинает страшно суетиться и кричит что-то мне. Разве можно так тараторить, когда кричишь? И откуда мне знать, что ты от меня хочешь, по-китайски я ни бум-бум.
Выжимаю кровь из Джаредова пальца в его чашку, затем — в свою. Пододвигаю чашки вампирской парочке.
Все вдруг успокаиваются, даже китаец. После того как Джаред заплатил ему еще за два кофе.

Можно начинать совещание Бессмертных Королев.
Интересно, Графиня с Фладом ответят наконец хоть на один вопрос насчет образа жизни носферату? Сами, что ли, не знают ни хрена? Это типа как я ходила в школе на занятия для продвинутых кулинаров (хавчик для ботанов). Начинались они после обеда, и я сразу засыпала. Так и продрыхла весь курс про суперпродукты, всякую экзотику и все такое. Оно и для здоровья полезнее. Но вот настал конец семестра — и мамик оттянулась на мне по полной.
— Эллисон, — говорит, — я тут купила продукты, приготовь обед для меня и Ронни. Покажи, чему научилась на занятиях. Это будет забавно.
Всякий раз, когда маман говорит «это будет забавно», можно не сомневаться, что тебя замучают насмерть. Так получилось и на этот раз. Что это было? Артишоки? И какой придурок будет жрать такую дрянь? Лично я их приняла за гранаты, когда увидела в первый раз.

Просидели мы у китайцев целую вечность и еще чуть-чуть, потом отправились на новую квартиру. По словам Графини, там меня ждал рождественский подарок.
Подходим к дому. Ни копов, ни медиков, все вроде чисто.
Графиня открывает навороченную дверь. На ступеньках сидит старый вампир, совершенно голый.
Госпожа и Флад подпрыгивают на шесть метров от земли. Я писаюсь. Чуть-чуть, но все-таки. У Джареда начинается приступ астмы — дыхание перехватывает. Его как заткнет — и тогда привет.
— Мне надо было постирать бельишко, — сообщает старикашка Илия.
Должна сказать со всей определенностью, что за последние двадцать четыре часа я столько нагляделась на старческую наготу, что на моей хрупкой психике наверняка останутся шрамы. Не удивляйтесь, если как-нибудь повстречаете меня в полночь на болотах, бормочущую нечестивые речи про обвислую мужскую задницу. С психически травмированными такое бывает.
Тут Флад кидается на дверь и кричит:
— Бегите, я его задержу!
А я уж начала в нем сомневаться. Мне стало казаться, что никакой он не Темный Повелитель, а обычный лох, нахватавшийся поэзии. И вот он показал себя — мой доблестный вампир-герой.
На бегу слышу слова Илии:
— Он обмочил мне весь комбинезон.
И, наверное, старается выбить дверь. Я не видела. Целых два квартала пробежала не оглядываясь.
Графиня такая:
— Мне надо вернуться за ним.
Только она и шагу сделать не успела, как Темный Повелитель фигарит из-за утла.
— Вперед, вперед, не останавливайтесь! — кричит.
Мы хором:
— Куда? Куда? Куда?
Графиня раскинула руки, поймала Флада и стиснула в объятиях.
— Дыши, парень, дыши, — заладил Джаред.
Тут часы Графини забибикали. И часы Флада тоже.
— Ой-ой-ой, — дружно застонали вампиры.
Оказалось, у нас всего десять минут, чтобы заложить их на хранение в темное место. Денег на гостиницу ни у кого нет.
Мчимся на стройплощадку у Бей-бридж.
Как бы их там в асфальт не закатали! Вот напугаются-то!
Графиня на бегу кричит Фладу:
— Как тебе удалось вырваться?
А Флад ей:
— На сушилке сигнал запищал.
А она:
— И он оставил тебя в живых только потому, что белье высохло?
— Повезло, правда? — И ведь никакой одышки, хотя мчится во весь дух.
Прибегаем на стройплощадку. Спрятаться негде. Завернуться не во что. Начнется работа, все равно раскроют.
Графиня смотрит на балки (стропила?) моста и приказывает:
— Туда!
И мы лезем. Тащу с собой брезентовые чехлы, которые прикрывали генератор. Вместе с нашими вампирами-производителями забираюсь на балку и заворачиваю их в брезент.
Еще чуть — и было бы поздно.
Светает, и мы с Джаредом видим, что это место безопасным никак не назовешь. Под мостом обитают толпы бездомных. Стоит им приметить брезент или унюхать мои конфеты... Да и какие из нас бойцы, в нашем-то нежном возрасте?
Так что Джаред ломится домой за тачкой, мешками для мусора и клейкой лентой (если повезет, вернется на мачехином мини-вэне). Отвезем их в реальное укрывище.
Ах да, прежде чем Графиня погрузилась в мертвый сон, я у нее спросила:
— Так что вы припасли мне на Рождество?
— Десять тысяч долларов, — отвечает.
А я:
— А у меня для вас ничего.
— Не страшно, — говорит.
— Зато ты наша любимая услужающая. Все нормально.
Вот почему я люблю ее и буду охранять до самой смерти.
Она типа поцеловала вампира Флада и отошла. Их любовь переживет века. Если только мы с Джаредом не облажаемся и не поджарим их при перевозке.
ОГ! Мы же забыли покормить Чета!

Двадцать четыре
Половинчатая жизнь принцессы сыра

Принцесса красоты (по версии производителей сыра «чеддер») из Фон-Дю-Лака спеклась. Мало того, что она вся покрылась хрустящей корочкой, тут еще и мозги свернулись — столько марихуаны оказалось в крови Дрю. И вкус у крови был мерзкий. А когда Синь попыталась прополоскать рот апельсиновым соком, ее минут пять выворачивало наизнанку. Всухую.
Синь чешет руки. Обгоревшая черная кожа отваливается целыми кусками, обнажая свеженькие, заново наросшие участки. Кровь Дрю — отличное лекарство, хоть и не слишком быстродействующее. И наверняка с побочными эффектами. Как, впрочем, и сама жизнь.
Надо бы ванну принять.

Помещение отделано гранитными плитами и зелеными стекляшками. Обнаженная Синь открывает воду и наполняет ванну, соскребает с себя почерневшие клочья платья и вместе с сожженной кожей бросает в унитаз. По черному кафелю тянется серый след. Насыщаясь, Синь таскала бывшего хозяина по всей квартире. В ванной все окончательно завершилось. Полотенцем вампирша заметает прах в угол. То-то она удивилась, когда ее первая жертва рассыпалась в пыль прямо у нее в руках. И вообще удивляться приходилось чуть не на каждом шагу.
— Ух ты!
И как она похорошела! Стоило только выйти из квартиры Леша в одном бюстье и туфлях на платформе, как рядом с ней тормознул «мерседес». Двух минут не прошло. Находиться на улице с голой задницей — ерунда, дело житейское. А вот когда громадные силиконовые полушария полезли из ее тела наружу... Тут хочешь не хочешь, проснешься. Такая куча денег. И ведь назад имплантанты не впихивались, как Синь ни старалась. Перли себе и перли (будто инопланетяне какие), пока не шлепнулись на пол, мерзко колыхаясь. Конечно, тут закричишь. Правда, разверстые полости моментально затянулись, грудь налилась, боль превратилась в легкое пощипывание, только почему-то стал дергаться рот. Синь вытерла губы — и в руке у нее оказались две силиконовые личинки, закачанные много лет тому назад. Только сейчас до новоиспеченной вампирши дошло, что синий цвет с нее сошел — ладони были девственно белые. Синь кинулась к зеркалу. Руки, ноги, тело — все побелело. Старая знакомая глядела на нее — принцесса красоты по версии производителей сыра «чеддер». Давненько Синь с ней не встречалась — с момента окончания школы. Молочно-белая кожа, очень светлые волосы — не девушка по вызову с большим стажем, а мечта подростка. Даже татуировки, которые она сделала сразу по приезде в Вегас, пропали.
«Я жива, — подумала Синь. И немного погодя: — И я буду жить вечно. — И еще немного погодя: — Но без денег жизнь плохая».
Синь кинулась в ванную Леша. Косметички с деньгами нет! Ее кинули!
Синь обежала квартиру и бросилась вниз по лестнице, словно рассчитывая увидеть хоть хвостик уносимого ветром вороха зеленых бумажек и понять, в каком направлении двигаться. Но, очутившись на улице, она недолго думая устремилась к универсаму «Марина» — единственному известному ей месту.
Тут и «мерседес» подоспел.
Окно с электроприводом опустилось.
— Прокатиться не желаешь? А то для такого наряда холодновато.
Его звали Дэвид. Состоял при каких-то финансах. Да и сам явно был при деньгах. Костюм за две тысячи долларов, квартира-пентхаус в Раши-Хилл с видом на мост Золотые Ворота и могучий купол Дворца Искусств.
В лифте он дал ей свой плащ — прикрыться. В лифте же она впервые испытала голод. Бедный Дэвид. Они и о цене-то не успели договориться. В ванной, над раковиной из зеленого стекла, все и закончилось.
— Ух ты!
Это кровавый поцелуй, который она вырвала у Томми, предопределил разницу между ней и Дэвидом. Если бы не поцелуй, она бы тоже обратилась в прах.
Знание — сила.
И вот останки Дэвида заметены в угол, собраны на бумажку и выброшены в мусор.
Синь садится в ванну и принимается отскребать обгоревшую кожу.
Долго здесь оставаться нельзя. У Дэвида наверняка имеется жена или любовница: вон целый шкаф с женскими шмотками — дорогими шмотками. Не успеешь оглянуться, как дама явится лично. Конечно, если немного подсуетиться, то и даму можно отправить в мусор вслед за Дэвидом.
Синь откидывается и закрывает глаза, вслушиваясь в бульканье пузырьков, гудение проводов в здании, шум машин на улицах, скрип рыбачьих судов у причала, — когда из далекой гостиной доносится вздох, потом еще и еще. Слышится крик. Это длинный кричит. Значит, дохлое Зверье пробуждается.
— Сидите на попах ровно, мальчики, — мурлычет Синь.
— Сейчас мамочка почистит перышки, переоденется, и мы двинем на дело. Покушаем, да и денежки заодно вернем.
Синь трет губкой руку и улыбается: она теперь — ну точно Белоснежка. По гномику за раз — и вся семерка будет в сборе.

Илия Бен Сапир таскается по земному шару вот уже восемьсот семнадцатый год. За этот срок он видел расцвет и падение империй, чудеса и массовые убийства, столетия невежества и десятилетия просвещения — словом, повидал проявления человеческой жестокости и благородства во всей их красе и размахе. Все и всяческие уродства довелось ему наблюдать — от ошибок природы до психических извращений, — они внушали ужас и вызывали восхищение, пугали и привлекали. Но за все эти годы — да еще при вампирских обостренных чувствах — ему ни разу не доводилось созерцать огромного бритого кота в красном свитере. Натягивая свежевыстиранный желтый комбинезон, еще теплый, пахнущий стиральным порошком и ополаскивателем, Илия усмехается.
— Кис-кис-кис.
Гигантский кот подозрительно смотрит на Илию из угла комнаты — чует хищника. Илия, со своей стороны, чувствует, что кот пал жертвой вампиров. Кто-то славно угостился.
— Я тебя не съем, киса. Сыт.
Это правда. Илия уже и со счета сбился, скольких отправил на тот свет. Для разнообразия надо бы кого-нибудь просто убить — без кровопускания. Хотя нет, не стоит. Полиция тогда не будет знать, что убийца — вампир, и процесс запугивания птенчика потеряет глубину и опошлится. У Илии пока просто нет аппетита.
А вот на лестнице кто-то есть. Девчонка. Слышно ее дыхание, из-под двери просачивается запах пачулей и марихуаны.
«Что-то уж очень быстро», — думает Илия.
— Что, киса, поищем тебе что-нибудь съестное?
Илия перепрыгивает через стойку бара и принимается рыться в кухонных шкафах. Упаковки с кошачьим кормом лежат в третьем по счету шкафу. Вампир вынимает из ящика новенькую миску, насыпает корм и с шумом трясет миской в воздухе:
— Иди сюда, киска.
Чет делает пару шажков к кухне и замирает. Илия ставит миску на пол и отходит в сторонку.
— Понимаю тебя, котик. Я тоже не любитель питаться при свидетелях. Но порой...
Чуткое ухо вампира улавливает, как у дома останавливается машина. Тишина. Хлопают дверцы. Четверо выходят. Слышны шаги по асфальту и женский голос, отдающий приказания свистящим шепотом. В мгновение ока Илия оказывается у окна, смотрит вниз и — странное дело — усмехается. Радостной живой ауры вокруг четверки не наблюдается. Ни розового свечения, ни черных теней смерти. Незваные гости — не люди.
Они — вампиры. С одной стороны, неприятно: еще привлекут к себе внимание посторонних, чего он никак не может себе позволить, а с другой стороны — занятно, с ним уже пару сотен лет не случалось такого.
— Четверо против одного. Котеночек мой, как же я с ними справлюсь?
Старый вампир проводит языком по клыкам. Да, рыжеволосая посеяла в его душе семена злобы, волнения, непокоя. Зато впервые за много лет ему не скучно. А уж тоски-то за свою долгую жизнь он вкусил достаточно.
— Просто некуда время девать, киса, — бормочет Илия, натягивая кроссовки Томми.

Джоди пробуждается под хруст сырных палочек. Пахнет марихуаной. Громко скрипит музыка — какой-то жлоб плаксивым голосом ноет про девушку по имени Лигейя. Скучает, ясное дело. Иначе с чего бы ему вдруг вытаскивать червивый труп из земли, прижиматься щекой к утесу и с телом любимой в руках бросаться в море.
Голос у певца не просто плаксивый — кажется, он поет с набитым ртом.
Джоди поднимает веки. Сначала ничего не видно, затем глаза привыкают к инфракрасным потемкам.
Джаред Белый Волк сидит на кровати в полуметре от нее и пригоршнями пихает в рот сырные палочки. На плече у него примостилась бурая крыса.
— Привет.
Крошки от сырных палочек мерцают на черной постели и черной одежде.
— Привет.
Кусочки палочек сыплются прямо Джоди на голову.
— Это моя комната. Нравится?
Джоди осматривается. Вампиры хорошо видят в темноте, но здесь толку от этого чуть. На простынях горят какие-то странные пятна, в инфракрасном свете на черном фоне (почти все вокруг черное) танцует что-то вроде пыли или пуха. Даже крыса вся в пуху.
— Шикарно, — говорит Джоди.
«Любопытно, — думает она про себя.
— Вот ведь не боюсь ни шпаны, ни бандитов. Надо будет, схвачусь даже с восьмисотлетним вампиром. А от крыс дрожь по телу».
Глаза грызуна горят в потемках серебряным огнем.
— Это Люцифер Два, он вне закона. — Джаред снимает крысу с плеча и протягивает Джоди.
Та теряет самообладание и вжимается в стену, цепляя ногтями плакат с Мэрилином Менсоном.
— Люцифер Один пал смертью храбрых, когда я попытался выкрасить его в черный цвет.
— Грустно, — говорит Джоди.
— Еще бы. — Джаред поворачивает крысу мордой к себе, и они трутся носами.
— Надеюсь, вы обратите ее в носферату. После того как призовете в ряды меня и Эбби.
— Почему бы и нет? Посмотрим. А с чего это я у тебя в комнате, Джаред?
— Мы не могли придумать для вас лучшего места. Под мостом было небезопасно. Эбби надо было идти, так что теперь я пасу поляну.
— Бог в помощь. А где Томми?
— Под кроватью.
Если бы музыка так не вопила — гробобой какой-то, — она бы непременно услышала его дыхание и не задавала лишних вопросов.
— Сделай немного потише, a?
— Ладно.
Джаред запихивает Люцифера Два в карман, изгибается, кособоко съезжает на пол, по-пластунски переползает комнату и хватается за ручку стереосистемы. Причитания стихают. Уж вырубил бы совсем.
— Мы где? — доносится из-под кровати голос Томми.
— Воняет хипповыми носками. То есть носками, в которые влезли старые хиппи.
— Мы в комнате Джареда, — разъясняет Джоди.
Рука ее свешивается на пол. Томми хватается за нее и выбирается на свет божий, весь обмотанный пакетами для мусора и клейкой лентой.
— Опять я в заложниках?
— Мы просто хотели защитить тебя от солнца.
— Спасибо большое.
Томми смотрит на Джоди. Та пожимает плечами:
— Лично я проснулась в развернутом виде.
— Это все Эбби. Она сказала, что ты вампир категории «Альфа». В игрушку сыграете? Или предпочитаете дивидишник? У меня есть «Специальное издание для коллекционеров от Ворона».
— Здорово, — говорит Джоди.
— Только, боюсь, нам уже пора.
Томми уже ухватился за пульт управления игровой приставки, но вид у него такой недовольный, будто на пластмассовых кнопках только что проявились бациллы ботулизма.
— Вам не выйти, пока предки не намылятся дрыхнуть. Дверь как раз там, где они ящик смотрят.
— Можно через окно, — предлагает Джоди. Джаред хихикает, шмыгает носом, прыскает в рот из ингалятора, что висит у него на шее, и только потом продолжает:
— Здесь нет окон. Это подвал. Мы тут словно замурованы. Вместе с нашим гротескным отчаянием. Здорово, да?
— Мы можем превратиться в туман, — говорит Томми.
— Просочимся под дверью — и поминай как звали.
— Круто, — соглашается Джаред.
— Только батон поставил под дверью резиновые прокладки.
Чтобы мою готическую вонь не разносило по всему дому. Он так и выражается:
«Отвратительная варварская готическая вонь».
Хотя что в ней готического? Или во мне? Нормальный панк. Батон просто не любит косяков. И травку не уважает. И пачули. И геев.
— Филистер, — сочувствует Томми.
— Хотите сырных палочек? — Джаред поднимает с пола коробку и протягивает вампирам.
— Если вам надо, могу проколоть себе вену. — Джаред машет в воздухе пальцем, который уколола Эбби ночью в кафе.
На пальце намотано столько бинтов и пластыря, что он смахивает на теннисную ракетку.
— Спасибо, не надо, — говорит Томми.
Джоди согласно кивает. Она бы, может, и не отказалась от чашечки кофе, но просить мальчишку нанести себе еще одну рану... Хорошенького понемножку.
Джоди смотрит на часы:
— Когда твои родители отправляются спать?
— Часов около десяти. У вас еще останется куча времени. Может, душ принять хотите? Ванная рядом. И стиральная машина. Когда-то здесь был винный погреб, пока батон не разгрохал по пьяни машину и не подался в Анонимные алкоголики. С тех пор комнатка моя. Эбби говорит, здесь сыро и противно. И что в этом плохого? Это ее жизнерадостное подсознание дает о себе знать, — только не говорите ей, что я вам это сказал.
Джоди качает головой и пихает Томми локтем в бок. Тот тоже качает головой.
— Мы не скажем.
Пугающий молодой человек. Уж казалось бы, бессмертную кровопийцу Джоди ничто не в состоянии устрашить. А вот поди ж ты. Ну Джаред дает.
— А когда вернется Эбби?
— Будет здесь с минуты на минуту. Она пошла к вам на квартиру кота покормить.
— В нашу мансарду? Там же Илия!
— Не парьтесь. Она сорвалась, когда еще было светло. Упырище ей ничего не сделает.
— Стемнело уже, — замечает Джоди.
— А вам откуда знать? — недоумевает Джаред.
— Окон-то нет.
Томми стучит ему по лбу:
— Мы же очнулись, лопух ты этакий!
— Ну да, — подтверждает Джаред. И издает леденящий душу смешок.
— Хреново, да?

Двадцать пять
Ибо не ведают, что творят

Когда Ривера и Кавуто прибывают в универсам, дверь им открывает Леш. Вслед за полицейскими в магазин вплывает Император со своей свитой. Удивительное зрелище предстает перед ними. Оставшееся в некомплекте Зверье, привязав Клинта к стеллажу из нержавейки, стреляет в товарища из пистолетов для пейнтбола. В ответ на вопли истязаемого Ханыга заходится лаем, и Император вынужден подхватить его и засунуть в карман пальто головой вниз.
— Что: без этого не обойтись? — спрашивает Ривера, указывая на испятнанную жертву.
— Пожалуй, что нет, — говорит Леш.
— Он нас сдал.
Прицелившись, Леш засаживает Клинту в грудь целую очередь ярко-синих шариков.
— Он опять вам звонил? — Ривера большим пальцем указывает через плечо на Императора.
Император кланяется:
— Сынок, тебе нужна помощь.
Леш кивает, как бы соглашаясь со словами Императора, затем опять резко оборачивается и трижды поражает Клинта в пах.
— Получай, козлина!
— А ну прекрати! — Ривера выбивает у Леша пушку.
— А что? У него же миска на голове.
— Ничего ему не сделается, — говорит Барри со своей огневой позиции у кассы номер четыре.
— Вот сейчас ему и вправду ничего не сделается, — отвечает Кавуто, вынимает складной нож-пилу из заднего кармана брюк и направляется к злосчастному протестанту.
— И чтоб вы знали, — добавляет Кавуто, стоя лицом к Клинту, — если я сейчас повернусь и увижу хоть одну пачкалку, направленную в эту сторону, то решу, что это настоящее оружие, и нашпигую ваши презренные задницы свинцом.
Барри и Трой Ли немедленно швыряют стрелялки под прилавок.
— Тут нам Император поведал, что вы, ребятишки, по уши в говне. Давайте договоримся, что вы ляжете на дно, пока все не утихнет.
Леш разглядывает собственные ботинки.
— Мы всего-навсего немножко потусовались в Вегасе.
— И похитили Томми Флада, — согласно кивает Ривера.
Через плечо Риверы Леш глядит на Императора.
— Это секрет. По правде, мы реально спасли его от солнечных лучей.
— Значит, рыжая его обратила?
— Похоже. На рассвете он потерял сознание. Когда мы его переносили, луч упал ему на ногу, и она так и задымилась.
— И что вы, умники, сделали?
— Мы привязали его к кровати в моей квартире и ушли.
— Ушли?
— Нам на работу надо было.
Кавуто перерезает путы, удерживающие Клинта, подводит бедолагу к кассе и усаживает, стараясь при этом не запачкаться.
— Прости им, ибо не ведают, что творят, — бормочет Клинт, размазывая на себе краску и весь дрожа.
— Ну и козлы трахнутые. — Кавуто протягивает Клинту рулон бумажных полотенец.
Ривера на него даже не смотрит.
— Значит, вы оставили его одного в квартире. Там он и находится сейчас, так?
— Это было пару ночей тому назад, — поясняет Леш.
— Дальше. — Ривера смотрит на часы.
— Утром он исчез.
— И что?
— Неловко как-то. — Для разнообразия Леш разглядывает теперь ботинки Барри.
— А связывать и пытать друзей ловко, да?
— Мы его не пытали. Это все она.
— Она? — поднимает бровь Ривера.
— Синь. Ну, шлюха, которую мы сняли в Вегасе.
— Раскололись, — злорадствует Кавуто.
— Она приехала с нами сюда. Хотела, чтобы мы похитили Томми или его подружку.
— Зачем? Отнять у них деньги за проданную коллекцию?
— Нет, денег у нее была куча. По-моему, она сама хотела стать вампиром.
— И что? — Ривера старается скрыть удивление.
— Когда мы утром вернулись в квартиру, Томми исчез, а Синь была мертва.
— Мы тут ни при чем, — добавляет Барри.
— Только нам казалось, вы нам не поверите, — подает голос Трой Ли.
В висках у Риверы стучит кровь. Гипертония, мать ее.
Полицейский закрывает глаза и потирает лоб.
— Значит, ты обнаружил у себя в квартире тело женщины. При этом тебе не пришло в голову, что неплохо бы вызвать полицию?
— Понимаете, мертвая шлюха у тебя в квартире... зазорно. Да и не один я решал. Мы все там были. Дайте пять, друзья...
На предложение Леша никто не откликается.
— Непонятно все это, — говорит Барри.
— Когда мы пришли забрать тело, оно исчезло. А ковер, в который мы его завернули, остался.
— Да, куда уж непонятнее, — изрекает Кавуто и незаметно щиплет напарника.
— Гадкое грязное преступление, — выносит свой вердикт Император.
— Вы полагаете? — вежливо осведомляется Кавуто.
Ханыга в кармане пальто издает вой.
— Толку от вас никакого, — заключает Ривера.
— Опишите внешность шлюхи.
Леш сообщает приметы Сини, походя упомянув о ее синей коже. Куда больше времени он уделяет грудям.
— Огромные были, — подтверждает Барри.
— Они у меня сейчас.
Ривера поворачивается к Трою Ли как к наиболее здравомыслящему из допрашиваемых отморозков:
— Объясни, в чем дело.
— Когда мы развернули ковер, там были только силиконовые протезы. Сини не было.
— Угу. Неповрежденные?
— А?
— Протезы были целые или разрезанные?
— Думаете, кто-то их из нее вырезал?
— Нет. Значит, теперь в вашей компании тремя корешами меньше?
— Типа да. Дрю, Джефф и Густаво сегодня вечером не явились.
Ривера записывает адреса пропавших в блокнот.
— Может, они пьют где-нибудь?
— Мы их всех обзвонили, побывали у них дома, — говорит Леш.
— У Дрю дверь настежь. Джефф — неслыханное дело — оставил полупустую банку пива во дворе. А Густаво — он положительный, не то что эти два раздолбая.
Мы уже съездили в Окленд к его двоюродному. Не появлялся.
— И в библиотеке его тоже не видели, — добавляет Барри, которому неизвестно почему кажется, что все испаноговорящие (включая их неустрашимого ночного сторожа) кучу времени проводят в библиотеках.
— Никаких покойников вам больше не попадалось?
— Не-а, — уверенно говорит Леш.
— Денежки наши исчезли, это да. Но ведь мы их все равно отдали Сини.
— Только не я, — встревает Клинт.
— Моя доля при мне. Минус десять процентов церкви.
— Вы отдали шестьсот тысяч долларов шлюхе? — Ривера чуть было не шлепает сопляка по заднице.
Еще чуть-чуть, и шлепнул бы.
— Да как сказать. — Леш смотрит на Барри и Троя Ли и пытается подавить усмешку.
— В общем, да.
Ривера качает головой.
— Заприте хорошенько дверь и никому ни о чем не говорите.
— И все? — удивляется Леш.
— Вы нас не арестуете, ничего такого?
— За что? — Ривера захлопывает блокнот и прячет во внутренний карман.
— Ну я не знаю...
— И я не знаю. Император, побудьте здесь с парнями сегодня ночью. Хорошо?
— Как пожелаете, инспектор. — Император почесывает Нищеброда между ушей.
— Договорились? — спрашивает Ривера у Леша.
Леш кивает.
— А мы теперь в безопасности?
Ривера обводит взглядом Зверье и Императора с собаками.
— Нет. Идем, Ник.
И полицейские выходят из магазина.
Под завывания ревуна детективы шагают к своей машине. Контуры Форт-Мэйсона едва проступают сквозь туман.
— Думаешь, старый вампир охотится на Зверье? — спрашивает Кавуто.
— Кто-то охотится, — говорит Ривера.
— Только он ли это?
— Тогда, может, рыжая и ее сопляк?
— Возможно. Хотя вряд ли. Даже у вампиров свой индивидуальный почерк. Например, свернутая шея, большая кровопотеря и смертельная болезнь у жертвы.
— Ну да.
— А если он принялся за этих пофигистов, где тела?
— Значит, это Флад и рыжая. Они тела прячут.
— По-моему, все куда хуже.
— Хуже в том смысле, что мы никогда не откроем книжный магазин и можем проколоться на продаже вампирской коллекции?
— Хуже в том смысле, что проститутка и недостающее Зверье вовсе не мертвы.
— Разве это хуже?
Тут до Кавуто доходит, что напарник прав. Гаже некуда.
Они залезают в машину и молча пялятся в ветровое стекло.
Наконец Кавуто говорит:
— Мы в говне по самые уши.
— Ну, — соглашается Ривера.
— И весь город тоже.
— Согласен.

Двадцать шесть

Исторические записки Эбби-Натуралки,
роковой женщины (фам-фаталь), рожденной под несчастливой звездой

ОГ! На какие страдания обрекает нас запретная любовь! Словно мы из враждующих семейств и вендетта встала у нас на пути! И вообще он родился в год Кролика, а я — Лев. Даже звезды нам не благоприятствуют! Богоматерь твою так! Я от него прямо балдею! Если бы у нас были торфяные болота, поросшие вереском! Вперив свой взор в туман, я бы склонялась над ними и отчаянно грустила по любимому. Безобразие, что в Сан-Франциско нет ни одного болота! Всюду одни роботизированные ванные-автоматы, курсы гольфа Фрисби, всякие сверкающие, словно бритвенное лезвие, кретинские железяки — нет чтобы организовать приличное болото, ну разве на курсах гольфа погрустишь? И вообще торфяники принесли бы массу пользы: идеальное место, чтобы спрятать труп, пообщаться с привидением или организовать семейный пикничок. А так обстоятельства вынуждают грустить в кофейне на Маркет-стрит.

С перевозкой Графини и вампира Флада на квартиру к Джареду мы проковырялись полдня. Сначала надо было напялить на них мешки для мусора и обвязать клейкой лентой, чтобы защитить от солнца, затем свезти в тачке вниз по склону, а это вам не экстази на дискотеке хавать и не в игрушки всю ночь резаться!
И только мы начали грузить их в мини-вэн, как два копа тут как тут. «Чего это вы, уроды, делаете, размалеванные такие? А не подрезать ли вам крылышки, чтобы фантазия далеко не уносила? Бу-бу-бу, лежи в гробу, кляни судьбу».
Джаред держит графиню за передний конец.
— Ничего, — отвечает, а сам трясется, и голос виноватый. И — шварк сверток о пол машины!
Я ему:
— Эй, лох позорный! Графиня тебе бестолковку-то оторвет, когда очнется.
И оторвет, с нее станется. Только когда мы ее потом развернули, на ней и царапинки не было.
Коп такой:
— А ну не трогай груз! — И хвать за пушку.
Напугал.
Чувствую, пора применить стратегию. Подбираюсь к полицейскому и на ушко ему, чтобы Джаред не слышал:
— Полисмен, мне реально стыдно шляться в таком раскрасе. Просто это типа вступительное испытание в нашем студенческом женском клубе. «Каппа Каппа Дельта», слышали? Не вступишь — не продвинешься.
А коп мне:
— А как насчет парня? Он тоже в женском клубе?
А я:
— Тсс. Она такая обидчивая. Ей пришлось побрить башку и забацать такой вот причесон. Ходит и мучается, плоскодонка. И как только согласилась? Ведь в «Каппе» все такие хорошенькие. Вот.
Хлопаю ресницами и приподнимаю свою утлую грудь обеими руками. Как в клипе.
А коп такой:
— А можно взглянуть на ваш студенческий билет?
Полная ЖОПА. Я ведь и не знаю, в каком колледже есть женский клуб, а в каком нет. Сую ему свою фальшивую ксиву из Беркли — все-таки настоящий оплот хиппи и хиппизма. Там девчонке из женского клуба надо типа сотню футболистов оформить, из кожи вон лезть, только бы повысить свой рейтинг. А полицейские любят футбол.
Коп мне на это:
— Ладно. Только вы дырочек наделайте в мешках. А то как бы ваши товарищи не задохнулись.
А я:
— Конечно, конечно. Всего хорошего.

Короче, доставили мы хозяев Джареду на хату. А там мачеха:
— Ага. На пару с подружкой, значит?
Тут уж Джареду надо было сыграть чисто.
Ну он давай лапшу ей вешать: у нас школьный проект, по истории задали, будем делать копии египетских мумий.
Тащим тела к нему в логово. А родительница-вредительница в полном кайфе, что он девицу приволок, и на мешки — ноль внимания.
В роли девушки-друга мне было ужасно стыдно. Но все равно я мысленно поблагодарила его папашу. Вообще наши папочки молодцы, что не проверяют по документам интеллектуальный уровень будущих жен. Оно и понятно: кто, кроме круглых дур, за них пойдет?
А вредительница вся такая:
— Ах, как мило с вашей стороны. Хотите соку?

К счастью, мумий мы с Джаредом проходили в шестом классе, когда вредительницы еще в помине не было. Ох и досталось же нам! На одни бинты ушло триста зеленых с мамиковой «Визы». У Ронни с тех пор клаустрофобия и ноги периодически немеют. Доктора все гангреной и ампутацией пугали. Но ведь обошлось же! И отметку хорошую поставили. К чему столько шуму?

Распеленали мы Графиню. Чувствую, мне пора съездить покормить Чета. Обещала ведь этому муфлону — его хозяину. Запихиваем вампира Флада под койку, а на кровати будет сидеть Джаред и играть в игры. Кровать-то односпальная.

Короче, внедряюсь в автобус на Двадцать четвертой улице и мчусь в центр. Времени вроде хватает, старый вампир еще не скоро восстанет из мертвых. В моей сумке — Джаредов кинжал. Окажу любезность Графине, отрежу Илии голову.

Молчать! Это совсем не то что лезть в одной пижаме в подвал менять пробки, когда по радио четко объявили: сбежал маньяк-убийца и спрятался где-то в вашем доме. Я не дура. На мне Джаредовы шнурованные сапоги для мотокросса, и его кожаная куртка, и суровый собачий ошейник-парфорс, и волосы зачесаны назад, — полный ажур, «Безумный Макс», часть третья, да и только. И все равно любопытно: как дело пойдет с обезглавливанием? Вряд ли он проснется. Флад вон все ступеньки затылком пересчитал, пока мы перли его в Джаредову комнату, целых восемь штук. И ничего, не пикнул даже.
Короче, любуюсь собой. Если и не сама Принцесса Тьмы, то ее первый референт. Только радовалась-то я, как оказалось, рано.

На лестнице слышу, как сушилка в мансарде открывается.
Ой-ой-ой. С каких это пор солнце стало садиться в пять вечера? Что за театр карликов? Солнце должно закатываться часов в восемь-девять, ведь так?
Тпру, приехали. Стою дрожу. И мерзну. И не шевелюсь. Я ведь не застегнула верхние пряжки на Джаредовых берцах, к ногам словно колокольчики прицеплены. Вот тормозная-то. Довыделывалась. Стой вот теперь и не двигайся.
Не прошло и года, подъезжает машина. Дверь на улицу открывается. Здрасте, посрамши.
Кидаюсь на выход и налетаю прямо на блондявую. Прикинута вся откутюр, будто в церкви неделя моды. Сама бледная, как сперма обезьяны-альбиноса. И бледность такая нехорошая. Короче, крошка типа «киса, оставь хер отчима в покое и переключи телик на автогонки».
С блондявой трое из «Хаммер»-лимузина.
Крошка — цап меня за руку. Больно ужасно. Лягаюсь, брыкаюсь, пытаюсь вырваться. А она голову закидывает назад.
Гляжу — клыки.
Я такая:
— Пусти. В вашей тусовке день открытых дверей. Вход и выход свободный.
А она:
— Только не для тебя. Если не скажешь, где деньги.
А я ей:
— Иди ежиков пасти, чмо.
Только она собралась меня укусить, как что-то — дерг ее назад.
Отлетаю в сторону.
Гляжу — старый вампир в желтом комбинезоне держит блондявую за волосы, а ее бледнолицые друзья наступают на них.
Вампир такой:
— Против правил, киска. Нельзя заваливать каждого встречного. Привлекает нездоровое внимание.
И шмяк ее мордой о капот «мерседеса». На железе четкий отпечаток. Клянусь замшелой могилой матушки!
Ну я тут:
— Получила? Крыса болотная! Пососи мои кеды!
Правда, с танцем я, как показали дальнейшие события, поспешила. (По-моему, хип-хоп — очень язвительный. Французский язык, говорят, тоже. Мне бы его еще знать.)
Они все как повернутся в мою сторону!
Пячусь через дорогу на ту сторону улицы. Вампир повозил киску бледной рожей по капоту, бросил — и ко мне. Козлы из лимузина стоят тихо, типа указаний ждут. Потом один из них кричит что-то — и за вампиром.
Прижимаюсь к стене. Понимаю: от них не убежишь. Лезу в сумку и достаю Джаредов кинжал.
Старый заходится смехом. Тычет в меня пальцем и ржет, как конь.
Я такая:
— Засохни, убоище, кинжал и сапоги с колготками в сетку в самый раз!
Пожалуй, вампиры в момент смерти теряют представление о моде. Графиня — исключение.
Из переулка стремительно надвигается бой барабана. Аж под ложечку отдает, совсем как в клубе. Из-за угла на скорости выкатывается знакомая мне прикольная желтая «хонда». Вот уж сюрприз так сюрприз!
Вампир отскакивает назад, чтобы его не переехали. Бледнолицые козлы тоже отпрыгивают. Закрываю голову руками и слышу голос моего азиата, который прямо из манги:
— Садись.
А я ему:
— Чего? (Музыка-то орет.)
А он мне:
— В машину!
Я опять:
— Чего?
Гляжу, старый уже перескочил через капот «хонды» и собирается меня оприходовать. И тут как полыхнет! Не вспышка, нет. Горит и не гаснет. Смотреть невозможно.
Музыка стихает, и тот же голос мне:
— В машину.
Прикрываю глаза рукой:
— Бабуля, это ты?
Ладно, ладно. Не говорила я этого. Достали уже.
За потоком света вырисовывается мой Манга-парень в темных очках. Машет мне рукой. А старый вампир рядом со мной начинает обугливаться, словно Уайл И. Койот после неудачного испытания реактивных ботинок. От бледнолицых тоже идет дым, и они хиляют прочь от «хонды» со всей возможной скоростью. Машина светится, как звезда.
Манга орет:
— Ну же! А я ему:
— Раскомандовался!
Но в машину запрыгиваю.
Моментально сворачиваем за угол. Квартала через два Стив (его зовут Стив) вырубает прожектор на заднем сиденье, и зрение ко мне возвращается.
— Ультрафиолет высокой интенсивности, — объясняет Стив.
Я ему:
— И ты тоже.
А он мне:
— Ты о чем?
А я:
— Я думала, это комплимент.
Стив улыбается (такая улыбка, черт!), но рулем ворочает вовсю. Гоним сломя голову.
Стив говорит:
— У нас за спиной — источник ультрафиолетового излучения высокой интенсивности. Эти лучи их сжигают.
— Я знаю, — отвечаю.
— А что они все вампиры, ты тоже знала?
— А как же. — Хотя, по правде, хрен что я знала заранее.
— Ты-то их как отличил? — спрашиваю.
Он снимает темные очки и нацепляет какие-то призмы типа как в одной компьютерной игре, которую я не одобряю. Она сеет насилие в душах подростков, не говоря уже о том, что, как ни целься, в башку все равно точно не попадешь, ведь товарищи по оружию все время тебя пихают. В новой версии это дело надо доработать. А то серую завесу вокруг стеклянной сторожевой вышки никогда не поставишь.

Стив мне:
— В эту штуку видно инфракрасное излучение. Теплой из всех них была только ты.
— Ты кто такой?
Он типа:
— Меня зовут Стив. Я работаю в биохимической лаборатории университета Сан-Франциско.
— Стоп, — говорю.
— Не порть свой светлый образ. У тебя отпадная прическа и прикольная машина, и ты водишь ее как ниндзя и спас мне жизнь, так что лучше не впаривай мне насчет научной работы. Пробирки не в теме. Лучше поведай, что у тебя в душе? Что тебя мучает?
А он мне:
— Очень много кофе пьешь.
Точно. И ведь им двигала искренняя забота о моем здоровье. Он ведь сразу понял, что мы созданы друг для друга. Родственные души.

Едем. Стив рассказывает, что в лаборатории ставил кое-какие опыты с трупами. Оказалось, если добавить свежей крови, клетки жертв можно регенерировать и превратить опять в нормальные человеческие. Он говорил с Графиней и Повелителем Фладом насчет обратного превращения, но Графиня отказалась.
«Никогда, о Манга-очаровашка, красавчик-ученый», — сказала она.
Я такая:
— Да ты что, разве она откажется от бессмертия, сверхъестественной силы и всего такого?
А он:
— Не знаю.
А я:
— Обсудим это за кофе.
А он:
— Я бы с удовольствием, только на работу опаздываю.
А я:
— Я-то думала, ты сумасшедший ученый.
Он мне:
— Я работаю в Стерео-сити.
Я ему:
— Переходи в «Митерон», будешь продавать большие экраны. Диваны там удобные — зашибись.
Он мне:
— Хорошо.
И больше ничего. «Хорошо», и все.
Стив хотел отвезти меня домой, где я буду в безопасности, но без двойного мокачино мне не выжить. И вот сижу в забегаловке Талли, вся в слезах и соплях.
Прежде чем вылезти из машины, я его таки спросила:
— Стив, а у тебя девушка есть?
А он:
— Нет. Времени не хватает. Все исследования, исследования.
Я ему:
— А на базар собираешься за принцессой Гаиджин?
Он мне:
— Я не японец. Я китаец.
А я:
— Ты не увиливай, Гунбао. Ты лучше скажи: готов провести личное время с девяноста фунтами варварской женской плоти? Прости, не знаю, сколько это в килограммах.
И что это на меня вдруг нашло? Излишек адреналина, наверное, выплеснулся. Обычно я парням на шею не вешаюсь. Но этот такой таинственный и умный. И горячий.
Он ухмыляется до ушей и говорит:
— Ты моих родителей перепугаешь до смерти.
— С родителями живешь?
— Ну, э-э-э... да, э-э-э, живу, э-э-э...
Пока он мычит, вытаскиваю из кармана ручку и пишу номер своего мобильного у него на руке. Прячу ручку и целую его (крепко и страстно, ему явно нравится), потом отталкиваю и хлопаю по щеке, а то еще подумает, что я потаскушка. Но несильно, а то еще подумает, что я к нему равнодушна.
— Позвони мне, — говорю.
— Обязательно.
— И не вздумай постричься.
— Никогда.
— И будь осторожен.
— Ты тоже.
— И спасибо за то, что спас мне жизнь.
— Пожалуйста. Спасибо тебе за поцелуй.

И вот я — непорочная Джульетта Белая Дьяволица, а он — мои сладкий Ромео Ниндзя (опять Япония, мать ее, надо бы поискать китайские метафоры, только в голову ничего не приходит, кроме «Дим Сум». А при чем тут рыбные палочки, еще обидится).

Черт. Мобильник звонит. Это Джаред.
Как поздно уже!

Двадцать семь
Вот уж опустили так опустили

— И вот Люцифер Два подбирает окровавленный меч и берет Джареда Белого в супруги, и они правят сородичами во веки веков, — торжественно заканчивает Джаред краткое (и часа не заняло) изложение своей вампирской эпопеи.
— Что скажете?
— Мне понравилось, только, по-моему, персонажи проработаны недостаточно. — В Томми просыпается писатель.
Может, за разговорами удастся забыть о разыгравшейся жажде?
Джаред смотрит на Джоди, вздернув нарисованную бровь.
— Скажу, что нам надо немедленно вырваться из этого подвала, даже если для этого придется поубивать твоих родителей и маленьких сестер. Ничего не поделаешь, лес рубят — щепки летят.
— Нет, что ты скажешь о моем романе?
— Это и не роман вовсе. Это какая-то сексуальная фантазия про тебя и твою крыску:
— Ничего подобного. Просто у моих персонажей те же имена.
— Позвони Эбби на сотовый еще раз, — сквозь зубы приказывает Джоди.
— Скажи, чтобы она возвращалась, — добавляет Томми.
От жажды крови у него уже все тело сводит.
— Придется подождать. Здесь херовая связь. — Джаред берет крысу и мобильник, распахивает дверь и поднимается по ступенькам.
Томми поворачивается к Джоди:
— Ужас, до чего есть хочется.
— Мне тоже.
— Может, нам Джареда пустить на корм?
— Это ты плохо придумал.
— Может, и плохо, — говорит Томми.
— Но Уильям-то в больнице, а где Эбби, мы не знаем. Выбор небогатый.
— Давай просто возьмем и уйдем. Что такого страшного случится? Напугаем родителей Джареда? Мне кажется, их уже трудно испугать чем бы то ни было.
— Замечательно, только куда нам податься завтра? В гостиницу? Будь у нас деньги, мы бы поставили Эбби у дверей в качестве часового, чтобы горничных отгоняла. — Лицо у Томми светлеет.
— Слушай, а может, Эбби прихватила деньжат в мансарде?
— Может, Эбби и в живых-то уже нет. — В голосе Джоди звучит уже нечто большее, чем раздражение.
— Ты хоть в курсе, что Илия собирался убить тебя? Если он следил за нами, то знает, кто такая Эбби. Она будет следующая. Нам немедленно надо отсюда валить. Это просто ужас, она ведь там совсем одна.
— Прямо к нему в лапы отправилась. — Томми обхватывает голову руками.
— Я больше не могу, Джоди. Зачем ты так со мной поступила? Ну состоял бы я при тебе на побегушках и жил бы полноценной жизнью. А теперь я живу от жрачки до жрачки, а другие люди рискуют жизнью ради меня. Все хотят нас убить, всем от нас что-то надо. Я из Индианы, нас на Среднем Западе к такому не готовят.
Джоди соскальзывает с кровати на пол и обнимает Томми за плечи.
— Все не так, Томми. Мы подобны богам. Да, мы вынуждены охотиться, но ты только дай волю сидящему в тебе хищнику — и тревога исчезнет. В тебе достаточно силы.
— Силы? Какой? Я уже готов был закусить крысой.
— Если хочешь, пожалуйста. Она все равно противная.
Томми вырывается из ее объятий.
— Ни за что.

Влетает Джаред, накачивая себя из ингалятора.
— О господи! О боже! Ей попался крутой парень, настоящий ниндзя, и они типа втрескались друг в друга по уши. А эти кренделя, которые, вы говорили, вас похитили, они теперь все вампиры. Их возглавляет какая-то мармыга, она пыталась укусить Эбби. Но Эбби всех их сделала при помощи переносного излучателя. Молоток девка! Мне бы ее нахальство.
— Где она сейчас? — интересуется Джоди.
— В кофейне Талли на Маркет-стрит. Я ей вроде как одолжил двадцатку. С вашей рождественской премии вернет. А мне тоже не помешает рождественская премия...
— Позвони ей и скажи, чтобы никуда не уходила. Мы уже в пути.
— Мы? — уточняет Томми.
«Выйти, выйти отсюда поскорее — и на поиски донора!»
 — Ты — нет, — отрезает Джоди.
— Мы. И она осторожно бьет Джареда по плечу, стараясь не зацепить крысу.
— Только ты и я? — удивляется Джаред.
— Да. Сейчас пойдешь к родителям и сделаешь страшное признание: у тебя в комнате весь день была особа женского пола. Потом выхожу я, и ты меня представляешь как свою девушку.
— Ладно. Типа согласен. Краситься будешь? Карандаш для бровей, черная губная помада...
— Я из тебя эту кладбищенскую дурь выбью, крысотрах, — извещает его Джоди с улыбкой. Почти теплой. Не ледяной, это точно.

За свою очень долгую жизнь Илия Бен Сапир повидал всякого. Его травили, бичевали, пытали, топили, сажали на кол, бросали в темницу и даже дважды сжигали — вот вам образчик нетерпимости и ксенофобии, — но за восемь веков никакая «хонда», какие бы причудливые узоры ее ни покрывали, не вставала у него на пути. Хоть Илия и находил теперь радость в новизне впечатлений, однако в гробу он видал такую новизну. Ничего бы не потерял, проживи и еще восемьсот лет без лучевых установок.
Вампир ковыляет по аллее, то и дело хватая у помойных баков крыс и обращая их во прах, дабы набраться сил и завалить полнокровную жертву. Вот и еще урок. А не надо высовываться. Что-то такое должно было случиться, ведь технология не стоит на месте. Смертные взяли и изобрели новые средства для обнаружения и уничтожения вампиров. А он сам-то разве не пользовался новейшими достижениями? Взять хоть яхту с автопилотом, многочисленными датчиками и герметичным трюмом-склепом. Самонадеянность сгубила, ничего больше. Среди дойного стада попалась корова поумнее и нашла способ, как упаковать солнечные лучи и в нужный момент выпустить наружу. Пусть себе сжигают самоуверенных болванов. Если бы сами вампиры не показали свое слабое место, корова бы в жизни не додумалась. В Илии так и кипели униженность, злоба и голод, приправленные легкой грустью. Ведь вампир успел привязаться к желтому комбинезону. А теперь от одеяния остались только вплавленные в кожу черные полиэтиленовые шарики.
Катая их между пальцами, вампир подбирается к булочной и прячется между мусорным баком и белым фургоном. Вот и жертва, ждать пришлось недолго. Булочник в теле — это слышно по его шагам, — значит, пищи хватит для полного излечения. Дверь открывается, несчастный, вытряхивая из пачки сигарету, появляется на пороге. Аура у него розовая, здоровая, сердце стучит ровно и громко — и простучало бы еще долгие годы, если бы не Илия. Обычно он употребляет только слабых и больных, которые и так одной ногой в могиле, но сегодня особый случай. Вампир кидается на булочника сзади, валит на землю, одной рукой зажимает рот, а другой нажимает нужные точки на шее. Две секунды — и толстяк теряет сознание.

Илия пьет. Жертва еще дышит, а струпья сожженной кожи уже с треском отваливаются, процесс заживления идет полным ходом. Шею сворачивать не будем, на этот раз обойдемся без мертвого тела. Илия сметает прах с одежды булочника и облачается. Его белых кроссовок огонь не коснулся — не то что желтого комбинезона. Башмаки и кошелек булочника летят в мусорный бак. Илия рассовывает по карманам деньги и удаляется. Теперь он с головы до ног в белом.
Вампир усмехается про себя. Что за зловещая ирония. Люди часто говорят: «На меня снизошло озарение». Для Илии этот штамп зазвучал по-новому. Его так здорово озарило, что, пожалуй, пора выходить из игры. Ну их, эти человеческие страсти, пора и честь знать. Осталось только подсчитать потери. И свести счеты.
Хотя ее будет жалко убивать.
Ничего, смерть кое-кого другого доставит радость.

Обгорев во второй раз в течение двух дней, Синь готова устроить массовую резню — только бы поскорее излечиться. Но Зверье останавливает ее, бормоча что-то невнятное про мораль. Ведь убивать, знаете ли, нехорошо.
— Вы все обгорели! — рычит Синь.
— Не время повышать нравственный уровень! Где была ваша совесть, когда вы употребляли меня по двенадцать раз на дню?
— Это совсем другое дело, — возражает Дрю.
— Тебя за этим и пригласили.
— Во-во, — добавляет Джефф.
— И заплатили.
— Никто не пострадал, амиго, — присоединяется Густаво.
Синь отламывает обуглившийся шмат кожи от Густаво, рассевшегося на переднем сиденье «мерседеса», и порывается выйти из машины. Сидящий рядом с ней Дрю протягивает руку, обхватывает ее повыше бедер и не пускает. Синь надувает губы и недовольно пыхтит, выдыхая хлопья сажи. Как они смеют не слушаться, они, ее семь гномов! Ладно, три гнома. Пока три.
— Заткни пасть, фасоль-башка. Я же пострадала. Я. Ты только посмотри на меня.
Но никто на нее не смотрит. Все они сожжены дочерна, от пояса и выше. По крайней мере, спереди. Рубашки свисают со Зверья обгоревшими лохмотьями. Дорогое льняное платье Сини сгорело чуть не дотла. На ней остались только трусики да лифчик, тоже сильно опаленный. Лицо у Сини перекошено — Илия действовал весьма решительно.
— Синь, мы ни при чем, — вякает Дрю.
А по башке? А в челюсть? А опять по башке? Пол-уха Дрю летит на пол, обильно сыплется зола, в которую превратилась его шевелюра. Только сломав ноготь на мизинце, Синь прекращает взбучку, откидывается назад и издает вой раненой собаки.
— Нам нужна кровь, чтобы излечиться, — стонет она.
— Много крови.
— Мне это известно, — говорит Джефф. Доблестный нападающий сидит за рулем.
— Я позабочусь.
— Да ты только что проехал мимо пятерки аппетитных подростков! Куда ты, на хер, катишь?
— К донорам. Они нам помогут.
— У нас ни гроша, деньги-то вы мне не вернули. Хорошо бы у твоих доноров была наличка на кармане.
— Мы же не можем наведаться в бар в богатом районе, — возражает Дрю.
— Вряд ли нам там будут рады.
— Пустят, никуда не денутся.
Обгоревшая Синь на грани истерики. И хрен что поможет. Она уже попробовала валиум, оставшийся после покойного хозяина «мерседеса», а Зверье слопало по пригоршне обезболивающих. Вампирские организмы отреагировали бурно — лекарства моментально изверглись обратно.
— Приехали, — объявляет Джефф, выруливая на обширную стоянку.
— Смеешься, да? — негодует Синь.
— Стебаешься? Это же зоопарк!

Томми ждет полчаса и звонит Джоди. Сигнал пропадает, врубается автоответчик. В следующие полчаса Томми звонит еще трижды, успевает сыграть на Джаредовой приставке два тура в «Дум-2», звонит Эбби, опять натыкается на автоответчик и решает для пробы превратиться в туман. По словам Джоди, тут все зависит от воображения, надо просто представить себя в виде тумана, «поиграть мускулами», как она выразилась. «Достаточно, чтобы раз получилось. Это типа водных лыж».
Дело тут совсем не в том, чтобы выбраться из подвала незамеченным. Джоди сказала, что, когда превратишься в туман, время летит незаметно. Только поэтому она не закусала его до потери сознания за то, что он сделал из нее бронзовую отливку. В газообразном состоянии делаешься оптимистом. Умей он превращаться, может, не сходил бы сейчас с ума от волнения.
Воображение напрягается, но результат получается совершенно неожиданный. Живот у Томми внезапно вздувается. Следует мощный залп. Томми отбрасывает к двери. Со стен осыпается краска. Мерзкое зловоние наполняет комнату — словно могила разверзлась.
Ну, это уже слишком. Он вам не мальчишка, который прячется у приятеля в подвале. Он — как там Эбби выразилась? — помазанник зла, князь ночи. Сейчас он выйдет отсюда, и плевать на членов семейства. Если их надо будет нейтрализовать — что ж, так тому и быть. Джоди помыкает им, выключила свой телефон, — хорошо, он ей еще покажет. Ну как, Рыжая, довольна? А? Всей семейке капут. Рада, что сэкономила пару минут?
Томми поднимается по лестнице и входит в гостиную, где вся семья в сборе.
— Привет, — говорит папа Джареда.
Вот тебе и монстр! Ну и брехло же этот Джаред! Нормальный бухгалтер, лет сорока пяти, в прекрасной физической форме. На коленях у него маленькая девочка, раскрашивает картинку с изображением пони. Вторая маленькая девочка, примерно того же возраста, рисует, сидя на полу у ног отца.
— Привет, — недоуменно отвечает Томми.
— Вы, наверное, вампир Флад, — предполагает папа Джареда с улыбкой всезнайки.
— Кгхм. Угу. В некотором роде.
Его вычислили. Все, теперь среди людей не скроешься. Это, наверное, из-за того, что он давно не ел.
— Слабоватый подбор, правда? — спрашивает папа Джареда.
— Слабенький, — подтверждает девочка, не отрывая глаз от пони.
— А? — осведомляется Томми.
— Слабовато для вампира. Джинсы, кроссовки и фланелевая рубашка.
Томми озирает сам себя. Джинсы черные. А почему, собственно, этот мужик не трясется от страха? А ну на колени, а то как запихаю девчонку в мешок!
— Времена меняются, знаете ли. Джаред и его девушка пошли в кофейню Талли, на Маркет-стрит, на встречу с Эбби, вы не в курсе?
— Джаред и Джоди? — уточняет папа.
— Прелестная девушка. Пирсинга маловато, на мой взгляд. Но ничего, главное, она — девушка! Мы уж так рады!
В комнату входит симпатичная блондинка, в руках у нее блюдо с морковкой и сельдереем.
— Привет, — ослепительно улыбается она.
— Вы, наверное, вампир Флад. Рада познакомиться, я Эмили. Любите crudites! Поужинайте с нами. У нас сегодня чизбургеры. Меню составляли девочки.
«Девчонок в мешок, а у нее выпить кровь», — стучит в голове у Томми.
Только хорошее воспитание уже задавило в нем коварного хищника, и вместо того, чтобы наброситься на Эмили, Томми говорит:
— Большое спасибо, но мне уже пора. Как бы не разминуться с Джаредом и Джоди.
— Тогда извините, — говорит Эмили.
— Девочки, попрощайтесь с вампиром Фладом.
— До свидания, вампир Флад, — хором произносят девочки.
— П-пока. — Томми беспомощно озирается.
— А дверь где?
Все четверо указывают на кухню, откуда недавно вышла Джаредова вредительница.
Томми пулей вылетает на улицу, прислоняется к мини-вэну и переводит дыхание.
«Меня опустили», — задыхается он, и внезапно понимает, что причина его одышки — вовсе не физическое напряжеие. Ярость, вот в чем дело. «Да уж, опустили так опустили».

Двадцать восемь
Ядовитый ночной плющ, ползущий по стене

Набраться храбрости и пригласить девушку на танец... Томми пробирает дрожь. Она откажется... ты будешь смешон и неуклюж... Какая чепуха! Нашел чего опасаться!
«Твоя избранница обратится в прах...» — вот мысль, которая останавливает Томми. Это вам не оттоптать партнерше ноги.
Томми стоит на Кастро-стрит и высматривает жертву. Свою первую жертву, если честно. Роль новичка-недоумка его утомила. Если Джоди бросила его в подвале только потому, что он недостаточно «вампирист» для нее, может, ему попробовать уподобиться любимой? Выпустить наружу сидящего внутри хищника, о котором она говорила? Может, Томми, как тому обитателю подземелья из «Призрака оперы», стоит прислушаться к музыке ночи? Томми не знает толком, что там дальше приключилось с хреном из подземелья. В кино он тогда ходил с девушкой из своей школы, но сбежал с полсеанса, опасаясь за свою жизнь. Фиговое получилось свидание, что там говорить.

Даже в этот час на улице масса народу, но явного кандидата в жертвы что-то не видно: ни декольтированных дам, подвернувших лодыжку, ни девушек в домашних халатиках, бегущих по улице, то и дело оглядываясь. Особ женского пола вообще как-то немного. Зато парней куча. Просто навалом.
А может, мужика какого употребить, думает Томми. Питался же он кровью Уильяма и Чета. Правда, там все было совсем по-другому. Сейчас пошла настоящая охота. Мстить некому, просто очень кушать хочется. Нет, все-таки девушка лучше. Томми покажет Джоди, как бросать его одного у Джареда. Джоди поймет, что в системе кровообращения она — не главный сосуд. И вообще.

На глаза ему попалось несколько женщин, их окутывала здоровая розовая аура, и были они не одни. Не годится. Нужна баба без спутников.
В расстроенных чувствах Томми возвращается в начало переулка и принимается пританцовывать, скакать вправо-влево, как при игре в классики. Когда классики надоедают, Томми начинает взбегать на стены — на три метра вверх с одной стороны улицы — разбег — на пять метров от земли с другой стороны, словно скейтбордист в желобе. Он упивается своей силой и быстротой реакций — и уверенность в себе растет.
«Я совершенное существо, — чуть не кричит он, — бесподобное и богоравное!»
Тут нога его попадает в окошко и застревает словно в капкане. Томми беспомощно повисает на стене на высоте третьего этажа, ноги враскоряку.
Нашли же место для окна, злится он и видит ее.
Довольно высокая, спортивная, рыжая, волосы колечками — словом, писаная красавица, она идет в своем красном платье по переулку походкой звезды старого кино, сошедшей с экрана.
Мечта моя вкусненькая, сейчас мы тебя оформим!
Стена — подходящее место для засады. Клыки у Томми удлиняются, и он невольно сплевывает. Порция слюны шлепается прямо красотке на плечо.
Девушка вздрагивает от неожиданности.
Пора! Томми всегда нравилась сцена из «Дракулы», когда Джонатан Харкер видит, как граф взбирается по стене замка вниз головой. Томми даже просил Джоди продемонстрировать ему, как это делается, только она так и не собралась. Вцепившись в кирпичи, Томми выдергивает-таки ногу из окна и начинает спускаться.
И спиной вниз падает с десятиметровой высоты на землю.

— Ой!
Потенциальная жертва визжит толстым голосом, подскакивает метра на полтора на своих шпильках и валится на тротуар рядом с Томми.
— Милосердный Боженька! Ты откуда? — Акцент южный. Говорит басом.
— Поскользнулся, — хрипит в ответ Томми.
— А ты мужик, что ли?
— Это пройденный этап, так скажем. — Сидя на тротуаре, трансвестит потирает лодыжку.
— А ты хороша собой, — замечает Томми.
— Очень мило с твоей стороны. — Лжедама кокетливо поправляет волосы.
— Может, «скорую» вызвать?
— Нет, нет. Спасибо. Ничего страшного.
— А что ты там наверху делал?
Глаза у Томми по-прежнему устремлены в небо. Эта в красном платье наверняка считает, что он упал с крыши.
— Вслушивался в музыку ночи.
— Диск, что ли, смотрел? Иногда проще убиться, чем досмотреть до конца.
— Что-то вроде этого.
— Так, милый, надо было просто на «паузу» нажать. И все.
— Я учту. Спасибо.
— Может, позвонить кому?
— Не нужно. Я отдышусь и сам позвоню. Томми лезет в задний карман и извлекает пригоршню давленой пластмассы и проводков — все, что осталось от его сотового.
— Ну, бывай.
Красное платье поднимается, поворачивается к Томми спиной и уходит вдаль, стараясь не хромать.
— Эй, мисс, — кричит ей вслед Томми, — я не гомик!
— Разумеется, милый, разумеется.
— Я — повелитель ночи! Мисс машет ему на прощанье рукой и скрывается за углом.
— Ох уж мне эти рыжие, — ворчит Томми.

Его сломанные ребра схватываются, ощущение не из приятных. Как только кости срастутся, надо будет вернуться к Джареду и закусить крысой. А может, и пойти дальше по пищевой цепочке.
Через час помятый и оборванный вампир Флад, прихрамывая, подходит к Джаредову дому. Эбби и Джаред курят во дворе.
— Повелитель Флад, — приветствует его Эбби.
— Что это вы здесь делаете?
— Кто это вам так афишу раскрасил? — интересуется Джаред.
— Засохни. Откуда твои узнали, что я вампир?
— Да уж не по одежке.
— Джаред, я зол и голоден. И немного не в себе. Отвечай на вопрос, или я сейчас пойду их всех убью, напьюсь крови, растопчу твою крысу и сломаю твою игровую приставку.
— Ой, мамочки, тут целая драма.
— Хорошо. — Томми пожимает плечами (больно!) и направляется к черному входу.
— Найди-ка мне мешок побольше, чтобы поместились две твои сестрицы.
Джаред заступает Томми дорогу:
— Я сказал им, что мы участвуем в вампирском маскараде и что вам досталась роль вампира Флада.
— Прежде чем он пополнил ряды услужающих, мы тут целую пьесу разыграли, — подтверждает Эбби.
— Быть услужающим куда круче, чем даже «Темницы и драконы», — изрекает Джаред.
— Ладно, — кивает Томми (тоже больно!).
Вот перед ним два донора, ешь — не хочу. А у него все болит, и кровь — единственное лекарство. Но вот попросить язык не поворачивается. Томми жадно глядит на шею Эбби и отводит глаза, когда та замечает его взгляд.
— Где Джоди?
— Скоро будет, — говорит Эбби.
— Она нас отослала, чтобы мы вас перехватили. Мы вам звонили, но у вас мобильник выключен.
— Где она?
— Отправилась на новую квартиру. Сказала, захватит денег и все, что осталось в холодильнике. Потом вы поселитесь в гостинице, а я и Джаред будем на страже.
— На новую квартиру? В гости к Илии?
— Не проблема, — говорит Эбби.
— Мой принц-самурай сжег его дотла, когда спасал меня от блондявой вампирши и ее подручных из магазина.
Томми смотрит на Джареда:
— А ну рассказывай.

— Постучи, и все, — говорит Дрю.
— Тебе они откроют. Ты же почти голая.
Белоснежка со свитой у дверей универсама «Марина». Дрю немножко поправил здоровье, но по-прежнему лыс и весь в саже. Синь излечилась полностью. Она, как и была, в обгоревшем нижнем белье и туфлях на высоком каблуке. Ах, льняное платье, как здорово смотрелись с ним эти туфли!
С момента своего первого появления на сцене в бикини (еще в Фон-Дю-Лаке на конкурсе красоты), через всю свою карьеру стриптизерши, а потом проститутки Синь пронесла стойкую ненависть к высоким каблукам в сочетании с раздетостью. И вот сейчас она богата, всесильна, бессмертна — и по-прежнему на ней трусы, лифчик и туфли на каблуках, все это патентованное идиотство. Хорошо, хоть это добро напялено не для того, чтобы возбуждать клиентов. Просто так получилось.
В зоопарке, пока Зверье гонялось за животными, Синь спокойно сожрала двух ночных сторожей. А не фиг дрыхнуть в будках!
Только их одеждой Синь не воспользовалась, а то Зверье начало бы приставать, откуда на ней униформа. Высокий моральный уровень у них, душегубов.
Зверью посчастливилось меньше. Можно сказать, повезло одному Дрю, который забрался к ламе, благо почему-то считал лам разумными животными. Пару глоточков ему испить удалось. Потом, заплеванный и искусанный, он вынужден был отступить.
Густаво занялся зеброй, ошибочно полагая, что справиться с африканкой будет не сложнее, чем с мексиканскими лошадьми. Под копытами полосатой ему пришлось несладко. К ожогам добавился открытый перелом ноги, не говоря уже о многочисленных повреждениях внутренних органов.
Баскетбольный выкидыш Джефф, которому все еще было ужасно стыдно, что его обломала девчонка, выбрал виверру в надежде перенять ее силу и стремительность. Мышц на правой руке у него почти не осталось, равно как и на плече. Зато обугленный торс был налицо.
— Еще чего, стучать, — фыркает Синь.
Огромное стекло вставили только сегодня, но Синь считает, что оно ей не помеха.
— Буду я кого-то просить. Сама разберусь.
— Синь спохватывается, что опять впадает в роль садистки-повелительницы. Не ее это. Один раз ее уже убили за этим занятием.
Синь отступает на три шага, выдирает из земли ту же урну из железобетона, что и Джоди пару дней тому назад, и со всей силы швыряет в стекло. Урна отскакивает, рикошетом попадает в Синь и сбивает с ног. Ударопрочное стекло остается целехонько.
Не глядя на свиту, Синь поднимается, отряхивает пыль с ягодиц и ловким движением вправляет сломанный нос.
— Стучи, хрен моржовый, — приказывает она Дрю.
— Ну, живо. Тук, тук, тук. Ночь уже на исходе, времени мало.

Двадцать девять
Какая гадость — столкнуться с бывшим любовником!

Едва открыв дверь, еще с улицы Джоди чувствует запах крови, горелого мяса и шампуня. По спине у нее электрической змеей ползет нервная дрожь. На цыпочках, тихо-тихо Джоди поднимается по ступенькам. Ей слышен малейший шорох в квартире: гудение холодильника, потрескивание паркета, сопение кота Чета и, разумеется, чье-то дыхание.
Свет не горит. Босой, в джинсах и футболке Томми, вампир Илия сидит на полотняном раскладном стульчике, голова обмотана полотенцем.
Джоди замирает на пороге кухни.
— Птенчик, — говорит вампир.
— Вот и ты. Какой приятный сюрприз! Ты такая хорошенькая. В моем возрасте сюрпризы — редкость.
— А когда тебя поджарили из «хонды», ничего был сюрпризик? — Джоди вся подбирается, дрожь превращается в настороженность.
Страх прошел, сменившись готовностью дать отпор.
— Вполне. Не из приятных, правда. Полагаю, твоя служаночка сейчас в безопасности?
— Не все же ей тебя метелить, надо и дух перевести. Она ведь еще маленькая.
Вампир смеется. Джоди, невольно улыбаясь, открывает окно со стороны улицы.
— Просто ужас, до чего воняет горелым мясом.
— Ей пора покинуть сцену, — говорит Илия, все еще скаля зубы.
— Ничего подобного. — Джоди поворачивается к нему лицом.
— Пора, пора. Как и всем прочим, кроме тебя. Я так устал от одиночества. Уедем вместе, как и планировали.
Джоди поражена его тупой настойчивостью.
— Я лгала тебе, Илия. Я и не собиралась уезжать с тобой. Я притворялась, чтобы разузнать побольше про образ жизни вампиров.
— И что ты намеревалась предпринять дальше, если бы нас не залили бронзой?
— Наверное, прогнала бы тебя.
— Неправда.
— Призвала бы Зверье, чтобы они тебя уничтожили. Они, впрочем, и так собирались.
— Неправда.
— Тогда не знаю.
Настроение у Джоди уже не такое боевое. Может, она и вправду собиралась соединиться с вампиром. Очень уж ей было одиноко и бесприютно.
— То-то. Давай-ка вычеркнем все эти неприятные происшествия. Предположим, настала следующая ночь, мы пробудились. Мы двое, и больше никого. Других вампиров на свете нет. И как ты поступишь, Джоди?
— Но мы же не единственные вампиры на свете.
— Мы единственные, кого следует принимать в расчет. Ты хоть знаешь, что ты первый новый вампир за сотню лет?
Джоди старается не показать удивления.
— Вот повезло.
— Нет, ты, конечно, не единственная, кого я обратил. Через мои руки прошли многие. Ты единственная, кто пережил перемену, не повредившись разумом. Остальных пришлось... э-э-э... уволить из рядов.
— Ты их убил?
— Конечно. Но ты — другое дело. Поможешь мне с зачисткой — и мы вместе покинем эти места.
— С зачисткой?
— Милая, есть определенные правила, и я их соблюдаю. Правило первое: не плоди вампиров. А их вокруг нас уже целая толпа. Всех их надо зачистить, включая твоего мальчишку.
— Не плоди вампиров? А как же я?
— Любовь моя, я не планировал для тебя долгую жизнь. Мимолетное развлечение, средство от скуки, краткий антракт — вот какая тебе предназначалась роль. Но ты сразу заявила о себе.
— А теперь ты настаиваешь, чтобы я сбежала с тобой?
 — Мы заживем как короли. Ты не представляешь, какие ресурсы в моем распоряжении.
— На тебе краденые джинсы, состоятельный мой.
— Доберемся до одного из моих тайников, увидишь.
— У меня мысль, — говорит Джоди.
Собственно, ради этого она сюда и явилась, надеясь в глубине души, что старик будет здесь. Так оно и получилось.
— Что, если я дам тебе денег и ты удалишься из города, как мы и обещали Ривере и Кавуто? Оставишь в покое меня, оставишь в покое Томми, оставишь нас всех.
Илия замирает, вешает полотенце на стул и внезапно вырастает прямо перед Джоди.
— Искусство, музыка, литература, — вкрадчиво говорит он.
— Желания, страсть, могущество, лучшее, что есть в человеке и в звере. И мы вместе. Тебе этого мало и ты отвечаешь отказом?
Вампир гладит Джоди по щеке, и она не отталкивает его.
— А любовь? — спрашивает Джоди, глядя старику в глаза.
Словно шарики ртути сверкают перед ней в темноте.
— Оставим для детских сказок. Мы — материал для кошмаров. Займись кошмарами вместе со мной.
— Замечательное предложение. И как это ты не нашел себе спутника за целую сотню лет?
Джоди хватает вампира за запястье. Если он откажется убраться, уж она ему покажет. Она ведь тоже вампир.
Губы Илии по-прежнему кривит усмешка. Только выражение лица у него поменялось. Было довольное, стало хищное.
— Значит, так тому и быть.
В мгновение ока вампир хватает Джоди за горло. Движение его настолько стремительно, что девушка не успевает и пальцем шевельнуть. Руки и ноги перестают повиноваться, за ухом и под челюстью возникает невыносимая боль. Джоди пытается закричать — и мяукает, словно кошка. Свободной рукой Илия зажимает ей рот.
— У нас с тобой была всего одна ночь, любовь моя. Я не успел научить тебя всему, чему надо.
Джоди беспомощно смотрит, как он задирает ей голову и обнажает клыки.

В отделе собачьего корма Трой Ли мячиком подпрыгивает перед Дрю. В руках у Троя две шпаги.
— Защищайся, слабак, — крутит в воздухе шпагами Трой Ли.
Дрю шлепается на колени у стеллажа с моющими жидкостями.
— Я теперь двигаюсь быстро, — заявляет Дрю.
— Угу. — Шпаги вертятся перед Троем смертельным пропеллером.
Он с детства тренировался, и никто ему не страшен. А уж Дрю тем более.
— Эй, — раздается откуда-то справа женский голос.
Трой Ли на долю секунды переводит взгляд. Вполне достаточно, чтобы заметить, как прямо в лицо ему летит что-то вроде полной луны.
Звонкий удар — и Трой летит вверх тормашками.
Чугунная сковорода попадает ему прямо в лоб. Синь скалит зубы.
— Вот чего мне всегда хотелось, — сообщает она Дрю.
— Отдел кухонной утвари — моя вотчина, — обижается Дрю.
— Тогда действуй, — приказывает Синь.
— Пусть перед смертью выпьет капельку твоей крови.
В консервном отделе какая-то суматоха, и Синь направляется прямиком туда.
— Оставьте и мне немножко, мальчики. Мамочке надо подлечить сломанный носик.

Джоди недвижима. Только клыки обнажились и коленки дрожат. Илия пьет и пьет. Какая же она все-таки дура! Старику целых восемьсот лет, разумеется, он не рассказал ей всего. И разумеется, он сильнее, чем Джоди, — ведь она сильнее Томми, хотя старше его всего на несколько месяцев.
Только бы не потерять сознание, — может, кровопийца прервется на мгновение и она сможет пошевелиться? В прах она обратится, подобно смертному, или во что-то другое? Дура. Дура. Дура. Могла бы догадаться. Почему молчал инстинкт? Куда запропастился живущий в ней хищник? Или когда надо, его и не докличешься?
Предметы в глазах Джоди удлиняются — чувства покидают ее. Снаружи доносятся чьи-то торопливые шаги — значит, слух ей еще не отказал. Кто-то топчется под окнами, кто-то перебегает улицу. Илия тоже слышит и на мгновение ослабляет хватку, только Джоди и дернуться не успевает, как его пальцы опять впиваются ей в глотку.
В окно влетает черная клякса, на кухне что-то с грохотом падает. Еще удар. Илия бросает ее, Джоди валится на пол. Пытается встать, но на нее набрасывают покрывало. Слышится жужжание и крики. Пахнет горелым мясом. Раздается звон стекла. Кто-то подхватывает ее и уносит прочь. Силы окончательно покидают Джоди, ей уже все равно, кто ее тащит и куда.
Девичий голос произносит:
— А ты Чета покормил?
Это последнее, что она слышит.

Император сидит на причальной тумбе у яхт-клуба Святого Франциска и смотрит, как туман переливается через волнолом. Он не послушался детективов из отдела убийств и ушел из универсама. В конце концов, это его город, здесь он и примет битву. Хватит трусить. С ним его острая сабля, за спиной штабельком спят Ханыга и Нищеброд.
— Ах, благородные воины, как же нам сражаться, если враг подбирается столь незаметно? Не лучше ли вернуться в универсам и присоединиться к его защитникам?
Во сне у Ханыги вздрагивает ухо и слегка топорщится шерсть на загривке.
От волнолома надвигается целое облако тумана. Странно, ветер-то северный, а туман несет на запад. Поперек ветра получается. Туман бурлит, облако раздувается, выбрасывает и прячет щупальца — словно дорогу нащупывает. Что-то здесь не так.
Император вскакивает и направляется к зданию яхт-клуба, на ходу подхватывая спящего Ханыгу. Нищеброд уже трусит рядом. В тени у входа в туалет Император замирает, придерживая собак.
Облако доходит до начала причала, останавливается и исчезает, будто его сдуло огромным вентилятором. На причале возникают три фигуры — две женщины и мужчина. На них длинные пальто. «Кашемир», — ни с того ни с сего приходит в голову недоумевающему Императору. Скользящей походкой вся троица направляется прямо к нему. Луна высвечивает их силуэты, абрис чеканных лиц, могучие плечи и узкие губы. Их можно было бы принять за родственников, если бы не черный цвет кожи одной из женщин. Вторая женщина — белая; итальянка, пожалуй, или гречанка. Мужчина на голову выше спутниц, у него нордические черты и коротко стриженные светлые волосы. Смертельная бледность заливает их лица.
Чем ближе они к Императору, тем громче рычит Ханыга.
Чужаки останавливаются.
— Вы здесь давно? — спрашивает у Императора мужчина.
— Целую вечность, — отвечает Император.
Блондин улыбается и трогается с места вместе с остальными.
— Мне это знакомо, — говорит он, не оборачиваясь.

Густаво и Джефф обнаруживают Барри на стеллаже среди рулонов туалетной бумаги. Завидев приятелей, Барри спрыгивает и кидается наутек, сметая с полок под ноги преследователям подгузники, фольгу и упаковки одноразовой посуды. Поскользнувшись на пластиковых вилках, на пол шлепается Густаво. Джефф ловко перепрыгивает через бумажно-пластиковую дрянь и почти настигает Барри, когда на его пути вырастает Леш с ружьем для подводной охоты.
— Ложись! — рявкает Леш, и Барри послушно падает на живот.
Слышен свист. Тяжелый гарпун из нержавейки вонзается Джеффу прямо в грудину и сбивает с ног.
— Распротак твою, — бурчит баскетболист, пытаясь вытащить гарпун из груди.
К Джеффу подбегает Густаво и тоже вцепляется в гарпун.
Леш с помощью Барри перезаряжает ружье.
— Последний? — осведомляется Барри.
Леш кивает.
— Где Клинт?

На другом конце прохода появляется высокая блондинка. За воротник она тащит Клинта, не подающего признаков жизни. Тело блондинки вымазано кровью от подбородка до промежности.
— Гадкие мальчишки. Оставили своего возрожденного к новой жизни валяться на полу. На него еще наступит кто.
Блондинка швыряет Клинта на пол лицом вниз и уверенными шагами направляется к ним.
Леш со всех ног кидается к холодильной камере, Барри за ним. Пластиковое полотнище колыхается у них за спиной. С одной стороны прохода — молочные пакеты, с другой стороны — бутылки. Приятели наваливают у входа в отдел побольше пакетов и прижимаются спинами к стене, не сводя глаз с прозрачного пластика, за которым расплываются перед глазами упаковки йогурта и сыра.
— Что это у нее в руках? — интересуется Барри.
— Сковородка, — поясняет Леш.
— Ой. И зачем я только ее впустил? Правда, она была почти голая.
— Откуда ты мог знать?
— Да как сказать... Я твой подарок на день рождения, говорит. Мог бы догадаться, что здесь что-то не так.
— У тебя ведь день рождения, кажется, в марте?
— Ну да.
Леш больно стучит Барри по лысой голове и наставляет на него ружье.
— Так мне и надо, — кается Барри.
— Как думаешь, гарпун угодил Джеффу в сердце?
— Должен был. Сантиметров на тридцать в грудь ушел.
— Что-то не похоже, чтобы он умер.
— Мазила. Может, мне попробовать? В башку.
— На, стреляй. Здоровее стрел просто не бывает.
С такими вот штуками охотятся на акул. Гарпун пробивает хищника насквозь.
— Она и не знает, что это такое.
— Целься как следует, — инструктирует Леш.
— Вышиби ей мозги.
Моторы холодильной камеры выключаются. Через секунду гаснет свет.
— Нам звездец, — констатирует Леш.
— Точно, — соглашается Барри.

Тридцать

Исторические записки Эбби-Натуралки,
темной и загадочной богини запретной любви

Не осуждай меня. Я смотрела в лицо смерти, и он был рядом! Это любовь! И скажу без ложной скромности: мы герои, вот кто! И когда я говорю «мы», я имею в виду его и себя.
Если бы я рассказала все раньше, ты бы обозвала меня неисправимо жизнерадостной недотепой и кокеткой, но теперь — да будет мне защитой и укрытием наша нечестивая любовь! Сознаюсь: в годы наивной юности моим любимым литературным героем было вовсе не спрутоподобное чудище Ктулху из рассказов Лавкрафта. Моим любимым героем была Пеппи Длинный чулок. И не торопись обливать меня презрением. Сама подумай:
Пеппи пьет много кофе (она ведь умная, как и я).
Пеппи жутко рыжая (и я была как-то раз).
Пеппи обожает длинные полосатые чулки (и я тоже).
Пеппи очень сильная (и я чуть было не приобрела сверхъестественную силу).
Пеппи кому угодно способна задать взбучку (как и ваша покорная слуга).
Пеппи жила без родителей в своем собственном доме (вот молодчина!).
У нее была обезьянка (всегда хотела мартышку).
А вот крутого парня типа кибер-ниндзя-секс-чародей-спаситель-человечества у Пеппи не было. А зря. Девушке нужен «янь», чтобы расшевелить ее «инь».
Вновь кровь и любовь,
Прямо как в кино,
Стив, о счастье мое,
Смени имя свое,
Потому что оно —
Типа говно.

Я называю его Ши-Цза, потому что он стережет врата моего храма, если вы понимаете, о чем я. На мне сейчас куртка, которую я получила от него. Она была на мне во время сражения, но не в этом суть. Истина в том, что я спасала не себя, а любовь.
Короче, рассказала я Графине, как мой милый Ши-Цза спас меня от вампира, и Графиня пошлепала в мансарду: взять денег, задать корм Чету и забрать из холодильника что осталось от крови Уильяма — надо же и Повелителя Флада покормить! Вечная любовь — это вам не картошка!
Мы с Джаредом такие:
— И мы с вами!
Но графиня велела вызволить Флада из лап Джаредовой семейки. Мы подчинились.
Только когда мы прискакали к Джареду, Флада уже и след простыл. А потом Стив — то есть Ши-Цза — позвонил:
— Я сегодня рано заканчиваю и не хочу оставлять тебя без защиты.
И я ему рассказала, где мы. Тут из тьмы выходит Повелитель Флад, и сразу:
— Что? Что? Что?
Я такая:
— Графиня отправилась в мансарду.
А он:
— Она в опасности. Скорее за ней.
А я:
— Остынь. Мой милый Ниндзя уже летит сюда на крыльях.
Флад на это:
— Ну хорошо.
Сейчас-то я вижу, что мое увлечение Фладом было просто ребяческим наваждением, к тому же безответным. Он неровно дышит только к Графине.
Пришлось заталкивать Повелителя Флада на заднее сиденье машины, пусть охладится и поймет, что мое сердце теперь отдано Ши-Цзе, ранее известному под именем Стив. Неловко вышло, ну да ничего.
Подъезжаем к дому. Окна мансарды распахнуты, но свет не горит. Проезжаем мимо, останавливаемся кварталом дальше, выходим и бежим назад. Флад замирает, прислушивается и шепчет:
— Илия там. Она у него в руках.
А я такая:
— Пойди отними.
Стив на это:
— И пойду.
Вынимает из багажника длинный плащ, весь в каких-то бородавках, и напяливает на себя.
— Прекрасный плащ, — говорю.
— Но ведь вампир...
Стив мне:
— Это ультрафиолетовые светодиоды. Типа лучей, которыми мы сожгли вампиров.
— Клево!
Флад Стиву:
— Давай я пойду. Он услышит твои шаги на лестнице.
Стив ему:
— Ты не сможешь. Эта штука сожжет и тебя тоже.
Флад такой:
— Да не сожжет!
Минут пять у машины топтались, все Флада наряжали. Прикид — что надо. На рожу ему натянули фигню типа противогаза, на голову — капюшон, на руки — перчатки. И поверх всего — плащ с блямбами, ну просто восставший из ада!
Стив ему:
— He включай, пока не накроешь ее. — И вручает Фладу сверток прорезиненного брезента и бейсбольную биту.
Ну и дебильный же вид у него был с этой битой! Но без нее, наверное, никак.
И тут — я только хотела спросить, как он незаметно проберется в квартиру, — до нас доносится крик Графини.
Разбег — и Флад взбегает на стену дома до половины. Еще разбег — стена покорена, и Повелитель скрывается в окне мансарды.
Я такая:
— Ух ты!
Джаред со Стивом следом за мной:
— Ух ты!

Через секунду слышится глухой удар, мансарда озаряется изнутри пурпурным светом, и старый вампир, весь в огне, разбивает стекло и рушится вниз, словно комета. Прямо на ноги приземляется посреди улицы, шипит и на нас смотрит. Только стоит Стиву показать ему ультрафиолетовый прожектор, как вампир поджимает хвост и кидается наутек. Да быстро так бежит, даже контуры размазываются.
Тут на улицу выходит Флад. У него с рук свисает бесчувственное тело Графини, завернутое в черный брезент.
Стив такой:
— Давай ее в машину.
А я:
— Ты Чета покормил?
А Джаред:
— Эбби, а как же другие вампиры?
Я ему:
— Засохни. Без тебя знаю.

Грузимся все в машину Стива и везем Флада и Графиню в мотель в Вэн-Несс. Стив расплачивается своей «Визой». Очень щедро и благородно с его стороны.
В мотелях этого типа у каждой комнаты свой выход на парковку, нет холла и нету зевак. Флад спокойно относит Графиню в номер, а за ним мы тащим кучу всякого барахла из багажника.
Грустное зрелище — Флад хлопает Графиню по щекам, а она никак не хочет очнуться.
Флад мне:
— Эбби, ей нужно поесть. Я бы не просил, но ей очень плохо. Не знаю, что старикашка с ней сделал.
Меня уговаривать не надо, я готова. Но тут Стив отодвигает меня в сторону и достает из сумки-холодильника, которую сам припер, пластиковые пакеты с кровью.
Вручает их Фладу и говорит:
— Я их взял в университетском госпитале. Меня за это с факультета могут вышибить.
Флад ему:
— Спасибо.
Прокусывает дырку в пакете и выдавливает кровь Графине в рот.
Я начинаю реветь.
Пакетов всего четыре. Когда Флад берется за последний, Стив говорит ему:
— Этот выпей сам.
Флад такой:
— Ни за что. Это для нее.
А Стив ему:
— Тебе тоже не помешает.
Флад типа кивает, выпивает пакет, садится рядом с Графиней и гладит ее по волосам.
Стив такой:
— Томми, как тебе известно, я могу излечить тебя от вампиризма. Я совершенно уверен, что процесс запустится.
А Флад смотрит на него и пожимает плечами. Грустно так.
Тут Графиня стонет, открывает глаза и видит вампира Флада.
— Привет, малыш, — говорит.
А я опять реву в три ручья, и Стив забирает меня и Джареда в машину, чтобы мы им не мешали.
Стив мне:
— Вот эту штуковину я изготовил для тебя из моей куртки. — И надевает на меня мотоциклетную кожанку, всю усеянную стеклянными светодиодами. Тяжеловато немного, вся подкладка в батарейках, но круто.
А Стив:
— В этом одеянии ты будешь в безопасности. Выключатель в застежке на левом обшлаге. Дерни за молнию — свет и зажжется.
Только не забудь надеть темные очки, а то повредишь сетчатку.
Надевает на меня крутые кибер-очки и целует. А я целую его в ответ, очень крепко, и высовываю язычок, и Стив тоже. Прикосновения его такие нежные, ну словно бабочка крылом.
Я его отпихиваю (а то еще подумает, что я потаскуха), и прыгаю на него, и обхватываю ногами. А то еще примет меня за фригидную! Мы оба валимся на землю, я сверху.
И тут огни на моей куртке как вспыхнут! Постояльцы мотеля кидаются к окнам. А ко мне кидается Джаред, дергает за выключатель-молнию и стаскивает со Стива.
Кайфоломщик.
Я такая:
— Ты настоящий мужик, Ши-Цза!
А он мне:
— А?
Я ведь ему еще не сказала, что его новое имя Ши-Цза.

И тут он говорит, что ему надо бы показаться дома, а то родители будут волноваться. И чтобы я присмотрела за моими господами, пока он не вернется, и по возможности переговорила с ними насчет превращения в человека. Ласкаем друг друга на капоте «хонды», и он отбывает. Теперь только холод ночи лелеет его, как и всякого настоящего супергероя. (Блин, с ним отправился Джаред. Весь драматический эффект насмарку.)

Возвращаюсь в номер и сажусь в ногах у работодателей. Ушки у меня на макушке.
Хозяева стараются говорить потише, но я их отчетливо слышу.
Вампир Флад такой:
— Может, попробуем?
А Графиня ему:
— Это ты насчет лечения? Не подействует. Ты же видел, на что я способна, и знаешь, на что способен сам. Это не биология, это — волшебство.
— А может, и нет. Может, у всего есть свое научное объяснение, только мы его не знаем.
— Это неважно. Мы ведь даже не знаем, поможет ли нам наука.
— Надо попробовать.
— А зачем, Томми? Ты всего пару недель как бессмертный, и уже хочешь послать подальше все свое могущество? Быть хозяином самому себе — разве не заманчиво?
— Ты знаешь... нет.
— Да ты что?
— Нет, Джоди. Это не по мне — вечно чего-то бояться. Одиночество мне претит. И я ненавижу убивать людей.
— Вспомни бабу, которая тебя пытала. Это не должно повториться.
— Не в этом суть. Пытала — и перестала. Штука в том, что мне понравилось. Понравилось.
Графиня смолкла, и я уж подумала, не взошло ли солнце. Гляжу — а Графиня смотрит Фладу прямо в глаза. И замечает мой взгляд.
— Эй, девчушка. — Это она мне.
Улыбка сверкает подарком. Серьезно. Сняв с руки часы. Графиня швыряет их мне.
— У них автоматический календарь. Поставь сигнал на двадцать минут до заката, чтобы больше не попадать впросак.
Хочу ей рассказать про куртку, которую Ши-Цза сделал для меня, но не могу выдавить ни слова. Остается только пожать плечами, надеть часы и соскользнуть с кровати на пол.
Слышу, как Графиня говорит:
— Ты не одинок. Я с тобой. Мы можем уехать туда, где никто нас не знает, никто не преследует, и я всегда буду рядом. Где ты, там и я.
А он:
— Я знаю. Я имею в виду разобщенность со всеми остальными. Хочу быть человеком, а не мерзким мертвяком.
— Я-то думала, ты хочешь выделиться.
— Я хочу выделиться. Только среди людей. Чтобы меня ценили за мои достижения.
Опять молчание.
Наконец Графиня говорит:
— А мне по душе мое теперешнее положение. Я ничего не боюсь, в отличие от тебя. Мне даже странно вспомнить, какая пугливая я была до того. Мне нравится ходить по улицам этаким высшим существом, которое все видит, слышит и обоняет. Я участвую во всем, что происходит вокруг. Это так здорово. И я хочу, чтобы ты был со мной.
— И ты думала, я такой же.
— А вот насчет одиночества я с тобой согласна. Потому-то я тебя и обратила.
Часы Повелителя Флада пищат. Он отключает сигнал и говорит:
— А к прежней жизни нам никак не вернуться? Когда я был у тебя на побегушках?
— Мир изменился, Томми. Да ты и сам знаешь. Мы жили в одной комнате и в разных мирах.
— Ну что ж. Я люблю тебя, Джоди.
— Я тоже тебя люблю.
И мои вампиры надолго умолкают. Когда мои новые часы показывают, что солнце взошло, я поднимаюсь с пола и смотрю на них. Они лежат обнявшись, а на подушке красные пятна от слез.
— Ах, чтоб тебя! — вырывается у меня.

Тридцать один

Продолжение исторических записок Эбби-Натуралки:
силы тьмы подчиняются мне типа как тамаде

Короче, днем я немного поспала и несколько раз поговорила по телефону с моим любимым ниндзя Щи-Цзой, а потом он заехал за мной на машине, и меня сменил Джаред с порцией крови для Повелителя Флада и Графини, когда проснутся, а мы с Ши-Цзой покатили в мансарду. Только закончили прибираться и считать деньги, как запищали часы, которые мне подарила Графиня.
Я такая:
— Милый, я не готова.
А Ши-Цза мне:
— Еще как готова.
А я ему:
— Если выживем, я тебя затрахаю до смерти.
Тут Ши-Цза засмущался и сделал вид, что наводит на квартиру окончательный глянец.

Часа не прошло после заката, как они явились. Когда дверь на улицу открылась, я была у стойки бара на кухне. Поворачиваюсь — а они уже здесь. Повелитель Флад называл их «Зверьем». По-моему, просто торчки какие-то.
Хватаюсь за молнию на рукаве ультрафиолетовой куртки. Выключатель на месте.
Я такая:
— Привет, шваль вампирская.
Бывший черный, а теперь серый, который у них за главного, сразу к делу:
— Нам нужны деньги, где деньги?
Я ему:
— Отвянь, нежить бессмертная. Денег нет.
Он такой:
— Не шали. Флад и рыжая забрали у меня из квартиры шестьсот тысяч долларов.
Я ему:
— Вообще-то пятьсот восемьдесят три тысячи восемьсот пятьдесят восемь.
А он:
— Гони монету!
И все семеро меня обступают — и возрожденный к новой жизни, которому Графиня задала таску, с ними. Вот-вот кинутся. Я уж палец с выключателя и не снимаю. Случись что — зажарю мерзавцев на хер.
Говорю невозмутимо:
— Ты под кайфом?
А серый:
— Ни хрена я не под кайфом. И никто не под кайфом.
Тут все начинают скулить:
«Нам теперь ни затяжки сделать, ни пива глотнуть. Организм не принимает. На шиша нам такое бессмертие?»
Ну, я им:
— Стойте смирно и смотрите, упыри несчастные.
Достаю из холодильника бутылку пива, наливаю в стакан и добавляю пару капель крови из пакета — такого же, как у Графини и Повелителя Флада. При виде крови у них у всех слюна так и закапала. Ну, думаю, как бы не пришлось вас поджаривать.
Нет, обошлось. Даю стакан серому.
Он такой:
— Бесподобно!
А все остальные:
«И мне. И мне. И мне».
Будто барменша, смешиваю «Кровавую Мэри» и раздаю направо-налево.
Высоченный хиппи подкатывает, все волосы слиплись:
— А булочки в это дело можно макать?
Я ему:
— Конечно, упырь-неумеха.
Тут все начинают петь мне хвалу:
«Ты богиня. А мы недостойны. А еще нальешь?»
И вырубаются по одному.
Минуты через две на полу кухни лежит без чувств целый штабель вампиров.

Я такая:
— Эй, Ши-Цза. Говно к анализу готово.
Из спальни выскакивает Ши-Цза с прожектором наперевес (типа на помощь мне), видит, что народ недвижим, целует меня и говорит:
— Ну ты даешь.
А я ему:
— Это еще что, мой ты Манга-пупсик.
А он:
— В крови седативное средство, 6у-6у-6у, четыре часа, бу-бу, субстанция, концепция, ботанический сад.
А я:
— Приходуй имущество.
Битых два часа он с ними возился. Кровь возьмет, потурсует, назад впрыснет — и по новой. Когда все же закончил, звоню Джареду: мол, мы уже едем. Пора браться за Графиню и Повелителя Флада.
Мы так и сделали.
Звоню еще кое-кому — убедиться, что все в порядке.
Тут Ши-Цза мне и говорит:
— Ты уверена, что так и надо?
Я ему:
— Ши-Цза, у них такая любовь. На все времена. Что тут еще сделаешь.
Ши-Цза говорит:
— Ну, если уж ты уверена... Просто мы могли бы поступить с ними так же, как и с остальными.
А я:
— Это не про них. Они должны быть вместе. Кстати, ты с предками больше не живешь. У нас теперь есть свое любовное гнездышко.
И стало так.

С противоположной стороны улицы Синь наблюдает, как Зверье выползает на улицу с пустыми руками. Самой надо было идти, только надоело обжигаться. Уж лучше действовать через представителей. Плохо, конечно, что они не выбили ее денежки. Но то, что они без денег и к тому же теплые — совсем уж ни в какие ворота.
— Ничего не могут, раздолбаи, — шипит Синь про себя.
— Пойду поубиваю их по новой.
— Не стоит, — раздается голос у нее за спиной.
Синь резко оборачивается, выставив перед собой пятерню с растопыренными пальцами. А что? Раз — и полрожи нет.
Илия останавливает ее руку. На нем опять комбинезон водителя грузовика, на этот раз зеленовато-голубой.
— Не время вмешиваться. Пусть джинн сам залезет в бутылку.
— Пусти меня, мне надо вернуть мои деньги.
— Нет, милая, ты этого не сделаешь. У обитателей этой квартиры с недавнего времени очень дурные манеры.
— А как же мой доход, бледнолицый?
— Пусть это тебя больше не волнует.
— То есть как?
— Все кончено. Поедем со мной, милая.
— С тобой? Да я тебя даже не знаю.
— У нас особые отношения.
— Особые? Мордой об капот?
— И вправду. Прошу прощения. Непорочным девам мое поведение порой может показаться несколько странным.
— Чего? Непорочным? Да я трахалась с сотнями мужиков.
— А я убил столько народу, что на целый город хватит.
Синь пожимает плечами:
— Ну хорошо. Ты выиграл.
— Месть — блюдо, которое следует подавать холодным, как ты считаешь?
— Или вообще не подавать, — говорит мужской голос откуда-то сзади.
Илия и Синь оборачиваются. Три монументальные фигуры в длиннополых одеяниях предстают перед ними. От них веет вечностью — у таких хватит терпения выждать сколько надо.
— Как это вы подкрались, что я не заметила? — недоумевает Синь.
— Пора, Илия, — произносит чернокожая.
— Вы ведь явились только ради меня, — констатирует Илия.
— Ты прав. И нас уже давно бы изловили и убили, если бы мы не следовали твоим правилам.
— Ах, мои правила. — В голосе старика звучит высокомерие.
— Скольких еще надо зачистить?
Старик бросает взгляд на окна мансарды, потом на Синь. Та приподнимает бровь и слегка улыбается.
— Она одна осталась, — врет Илия.
— Тогда заканчивай.
— Я, пожалуй, погожу, — усмехается старый вампир.

На глазах у Императора Сан-Франциско слезы. Он сделал все, что мог: вызвал полицию, предупредил газеты, даже готов был сам принять бой. Только пока он набирался храбрости, все уже было кончено, и в универсаме «Марина» ему только и осталось, что угощать полицейских догадками, как кому-то удалось расколотить окно и почему в магазине никого нет. Ночная смена в полном составе исчезла бесследно, во всяком случае, дома никого из них не было. А Сан-Франциско наводнен вампирами.
Несмотря на свое горе, Император старается утешить свиту. Сидя на причальной тумбе, он почесывает Ханыгу за ухом и похлопывает спящего Нищеброда по спине. Со стороны залива подступает туман. Медленно надвигается — сегодня безветрие.
Слышны шаги. А вот и вся компания — на этот раз их пятеро. Старый изверг, трое в длиннополых пальто и блондинка в синем вечернем платье. Все шагают мимо, только изверг внезапно останавливается.
Император покрепче прижимает к себе Ханыгу — вдруг еще разгавкается. Тогда конец.
— Почтеннейший, — торжественно произносит Илия, — город опять твой.
— И вампир устремляется за своими товарищами и догоняет их в конце причала.
У волнолома маячит силуэт роскошной яхты длиной метров семьдесят, в небольшой гавани не поместится.
— Значит, отплываем? — уточняет Илия.
— Хочу такой плащ, — Синь показывает на высокого блондина.
— Получишь, когда научишься тайному рукопожатию и наденешь кольцо-пароль, — говорит блондин.
Синь смотрит на Илию:
— Издевается, да?
— Конечно, — говорит Илия, подает даме руку.
Синь опирается на нее и спрыгивает на палубу судна.
Вампирский корабль исчезает в тумане.

Под ружьем у Риверы шесть полицейских, вооруженных тараном: вдруг придется высаживать дверь. Так что Кавуто очень удивляется, когда дверь открывается по первому стуку. На пороге их встречает заспанный китаец с торчащими дыбом волосами.
— Да, чем обязан?
Ривера протягивает документ:
— У меня ордер на обыск этой квартиры.
— Ордер так ордер, — мычит китаец.
— Эбби, копы пришли.
На верхней площадке лестницы появляется тощая девица — грустный клоун в кимоно.
— Привет, копы, — говорит Эбби-Натуралка.
— Что это ты тут делаешь? — интересуется Ривера.
— Живу я здесь, ко-оп.
Эбби, как всегда, растягивает слово. Ривера терпеть этого не может.
— Вообще-то квартира моя, — встревает китаец.
— Документы предъявить?
— Да уж предъяви, будь паинькой, — говорит Кавуто, поворачивает юношу спиной к себе и подталкивает вверх по лестнице.
Китаец на ходу читает ордер на обыск.
— Смотри не помни мне Ши-Цзу, коп, — подает реплику клоунесса.
Ривера поворачивается к полицейским:
— Извините, ребята. С малолетками мы сами справимся.
Шестерка бойцов исчезает.
— Что вы ищете? — осведомляется китаец.
— Может, я помогу ускорить процесс?
— Мы разыскиваем Томаса Флада и Джоди Страуд. Он арендатор этой квартиры и еще одной дальше по улице.
— Все правильно. А у меня субаренда, — говорит юноша.
— Стивен Вонг. — У Кавуто в руках водительские права китайца.
Ривера очень расстроен. С неделю назад обнаружили еще один обескровленный труп со свернутой шеей и в голом виде — кто-то спер у бедолаги зеленовато-голубой комбинезон. Преступление зарегистрировали как ограбление. И на этом серия прекратилась. Только это еще ничего не значило — обожглись уже раз на этой вампирской парочке. Ривера таки раскрутил правоверного христианина из универсама, чтобы тот написал на рыжую заявление. Допросив хорошенько прочих магазинных пофигистов, полицейские собрали достаточно материала, чтобы выписать ордер на арест Флада. При этом стражи порядка учли, что у Флада и рыжей осталась часть денег старого вампира. Может, вампиры и убрались из города — это было бы здорово. Только куда девать нераскрытые дела об убийствах?
— Так ты субарендатор Томаса Флада?
— Только самого его я никогда не видел, — втолковывает Стив.
— Мы все оформили через агентство.
— Так что ступай себе мимо, коп, — резюмирует тощая кикимора.
Ривера осматривается. Нет смысла переворачивать все в квартире вверх дном. Обстановка новенькая, сразу видно. Консервативная плетеная мебель вперемешку с панковскими мотивами. Насчет «молодежной субкультуры» тут точно кикимора подсуетилась.
Из общего стиля выпадают только бронзовые статуи. Красавица в натуральную величину, огромная черепаха и влюбленная парочка в позе роденовского «Поцелуя».
— Дорогие, наверное, — предполагает Ривера.
— Не очень. Я знаком со скульпторами, — поясняет китаец.
— Они байкеры, живут от нас в двух шагах.
— Ши-Цза — биотехнолог, — говорит клоунесса.
— Деньги прямо лопатой гребет.
— Чудесненько, — кисло произносит Ривера.

Вся округа ему хорошо известна — от трущобных ремонтных мастерских и странных ресторанов национальной кухни до перестроенных чердаков (их во время интернет-бума появилось немерено), населенных хиппующими богатенькими бездельниками. Здесь полно молоденьких, для кого потратить на покупку машины сумму, равную годовой зарплате Кавуто, раз плюнуть.
И машина-то потом без дела стоит в гараже и используется не чаще раза в месяц. Этот молоденький китаец, похоже, из таких.
— Значит, эти люди вам не знакомы? — Ривера тычет пальцем в ордер.
Стивен Вонг качает головой:
— Я их в жизни не видел. За аренду плачу непосредственно агентству. Можете проверить.
— Тогда ладно. Простите за беспокойство.
— Ладно? — переспрашивает Кавуто.
— И это все?
— Их здесь нет, Ник. И эти двое понятия не имеют, где они.
— Но этого мало?
— Да что ты? Хочешь основательно переговорить с Эллисон, может, что и выплывет? — Ривера кивает в сторону клоунессы.
С того самого момента, как Кавуто поднялся в квартиру, он старался, чтобы между ним и тощей кикиморой находился кто-то еще. А теперь, оказавшись вдруг с ней один на один, он только плечами пожимает:
— Думаю, обойдемся.
И Кавуто делает разворот на сто восемьдесят и спускается вниз по ступенькам.
— Ты, малец, лучше проверь у подруги документы, — советует Ривера Стиву, перед тем как удалиться.
— Очень уж она юная для тебя.

— Расслабон, Ши-Цза, — говорит Эбби.
— Они ушли. И больше не вернутся. Идем по магазинам.
— Эбби, а ты уверена, что мы все сделали как надо? Жестоко как-то. — Стив похлопывает ладонью по скульптуре, изображающей целующихся.
— Графиня как-то сказала, что там она была словно во сне. Они сейчас колышутся, как на волнах, дрема и спокойствие окутывают их. И главное, они вместе.
— Ты уверена?
— Они так любят друг друга. Ну как я могу их разлучить, Ши-Цза?
— Надо будет вернуть им человеческий облик. Сейчас-то мы знаем как.
— Когда-нибудь.
— Нет, сейчас.
— Графиня не захочет.
— Зря мы с ними так.
— Почему же зря? Это я все придумала, я, преданная услужающая, повелительница тьмы.
Эбби вскакивает и кидается Стиву в объятия.
— Только это меня и останавливает, — говорит Стив.
— Ладно уж, идем по магазинам. Надо же обставить нашу сногсшибательную квартирку.

Выписанный из больницы Уильям, отъевшийся и отдохнувший, появляется, когда уже стемнело. По пути он успел насобирать на пару глоточков и сейчас ужасно волнуется, как там Чет. Дверь с улицы на лестницу Уильям открывает своим ключом. На звонок в квартиру никто не отвечает. Уильям садится на ступеньку и ждет рыжую и ее кавалера. Уж от них-то он получит целую бутылочку.
Проходит минут десять, и с улицы доносится мяуканье. С замиранием сердца Уильям открывает дверь.
Целый и невредимый Чет в красном свитере с мурлыканьем трется о его ноги.
— Старина, — расплывается в улыбке Уильям.
— Иди ко мне, котище. Я так скучал по тебе.
Уильям подхватывает кота на руки и возвращается на свое место на лестнице.
Как только дверь захлопывается, Чет, огромный бритый кот-вампир, кидается на хозяина.